charodeyy (charodeyy) wrote,
charodeyy
charodeyy

Category:

Русский Лад

«Лад» — это настоящая добрая сказка о жизни и быте русского крестьянства. Сказка не в смысле выдумки, а в смысле доброго изложения того как надобно, как должно было бы быть. О труде, о праздниках, о семейном порядке и природных приметах. По яркой и законченной цельности этой русской крестьянской утопии нет равных. Возможно поэтому она страшно всегда злила русофобов.

Просто удивительно, какую злобу вызывали у рукопожатной общественности деревенщики. Особенно как раз Вадим Анатольевич Белов. На фоне умиления тех же интеллигентов перед абхазским деревенщиком Искандером и даже киргизским деревенщиком Айтматовым вокруг тех, кто решался хоть немного напомнить о русской идентичности клокотали просто фонтаны рукопожатной неприязни. Причем неофициальной — официально «народная власть» авторов пишущих о «нелегком колхозном быте» должна была уважать — продолжатели шолоховских традиций, народ их очень любит…





«Похлебали мы моих штей, а я взял да и сунул в карман точильный брусок. Олеха гулять не пошел, а мы со Степкой. Пошли, вышли в поле. Я брусок-то вынул да как дал в затылок Степке-то, сбил с ног, да и давай молотить. Дак он, чудак, еле из-под меня вывернулся, соскочил да бежать. На другой день прихожу на работу, мне подрядчик говорит; иди куда хошь, мне таких боевых не надо. Куда деваться? Ладно. Подрядились мы со Смолиным к купцу, церкву он ладил. Неделю-полторы пожили, бревна на церкву тешем. Один раз пошли гулять к девкам. А денег нету, только полтинник. Я говорю: «Дай, Олеха, полтинник-то, я хоть вон девкам конфет куплю». Он пошел, а я говорю: «Иди, я догоню», — сам захожу в лавочку. Уж темно стало. В лавочке лампа горит, никого нету. Я, чудак, что делаю? Я постоял, постоял, да — раз с прилавка штуку ситца. Под полу этот ситец запехал. Потом взял гирю, да и давай колотить о прилавок-то. «Есть, — кричу, — тут кто?» Выбежал хозяин, я ему и говорю: «Вот зашел, а в лавке нет никого». — «Ох, — говорит, — спасибо, приказчик в гости ушел, лавку не запер. Ведь меня бы, — говорит, обчистили, хоть ты, парень, меня выручил. Чего тебе за это, спрашивай сам». Я говорю: «Мне бы маленькую да папирос, ну еще конфет каких, для праздника». Он мне две маленьких, папирос три пачки да еще полтора фунта конфет наворотил. «Ой, — говорит, — тебе спасибо, ведь меня бы могли обчистить!» …Козонков успевал наливать в стопки и беспрестанно курил. Тем временем зажегся свет, включили электростанцию. — Не сделал лампочку Ильича-то? — спросил Авинер. — Вон у нас так шесть лампочек, и на сарае горит, и в хлеву».


Но вот как исходили ядом критики латунские: лакшины, рассадины, латынины, нат.ивановы. Особенно доставалось как раз Белову как самому боевому. Шукшин все-таки немного полузощенко, он писал о мужике уже тронутом урбанизацией и блатаризацией, мужике для которого деревенская жизнь — уже утопическое прошлое. Между ним и Трифоновым непроходимой пропасти нет, хотя Шукшин был в идейном плане из Русской Партии. Распутин — больше плакалщик, у него боль и в романах и даже на лице. Он отлично подходил для экранизаций Ларисой Шепитько. А вот Белов — хитрый вологодский мужичок, язвительный, циничный в смысле умения показать всю диалектику жизни и русского выживания, вызывал крайнее раздражение.

Особенно досталось ему за антиурбанистический и антилиберальный роман «Все впереди».Хотя у Белова нет никаких разоблачений, никакого «животного антисемитизма». Просто есть типичный для того времени персонаж — Бриш. Очень узнаваемый, реалистичный. И только из-за этого персонажа Белов прослыл животным антисемитом.

Но на самом деле «Лад» Белова гораздо более боевое произведение, поскольку высвечивает самый центр русского сознания — поиск Рая на Земле. Народную утопию об идеальном, «ладном», быте. Для своей эпохи «Лад» Белова был не только эстетическим, но и политическим манифестом русского национального сознания и его роль трудно переоценить.

Если XIX век был весной наций, то 1960-80-е годы стали весной этносов. Во всем мире народы переоткрывали свою собственную этническую идентичность и особенности соседей, внезапно модны стали этническая музыка и этнический стиль, возвращение к жизни предков, резко повысился спрос на профессии этнографов и фольклористов.

Этот процесс, разумеется, не оставил в стороне и русских в Советском Союзе. Однако положение русского народа в советской империи было весьма специфично. С одной стороны, раннюю большевистскую русофобию сменил государственный русский патриотизм зрелого сталинизма. Русский народ объявлялся старшим братом, советская история формой продолжения русской истории, послевоенные советские историки говорили ничтоже сумняшеся о «Русском национальном государстве» сложившемся в XV веке вокруг Москвы.

Но этот официальный патриотизм резко контрастировал и с полным забвением вопроса о правах русского народа в СССР, и с многочисленными случаями практической дискриминации русских как этноса, перед более избалованными советской властью народами и республиками, и, наконец, с прямым геноцидом русской деревни, воплотившимся в реализации программы ликвидации неперспективных деревень.



Фактически, русский патриотизм был лишь приводным ремнем для обеспечения непорочной службы русских советскому государству. В то время как на деле жизненные силы и идентичность русского этноса были жесточайше подорваны. Русский растворялся в безликом советском.

С середины 1960-х годов русская интеллигенция начала борьбу за возвращение русскому народу его идентичности. В мае 1965 года журнал «Молодая Гвардия» опубликовал воззвание «Берегите святыню нашу!» скульптора Коненкова, художника Корина и писателя Леонова, призвавших остановить бездумное разрушение культурного наследия, особенно практиковавшееся в годы хрущевских гонений на церковь. Началась деятельность по сохранению русской архитектуры Всероссийским обществом охраны памятников истории и культуры, ставшим своеобразной легальной формой самоорганизации русских националистов.

Особую роль сыграло направление писателей-деревенщиков, в своих произведениях рассказывавшие о трудностях русского крестьянского быта при совеской власти, о разрушении жизненного строя, лада, аграрных основ русской жизни. Причем не во имя лучшей жизни, а во имя бюрократических проектов и убогого пригородного быта лимиты.



Постепенно направление стало приобретать всё большую политическую определенность и, в конечном счете, стало ассоциироваться с двумя не только литературными, но и политическими его лидерами — Валентином Распутиным, писавшем об иркутской деревне, и Василием Беловым, писавшем о деревне вологодской. Талант Белова — заостренный, публицистичный, драчливый и жизнеутверждающий, пронизанный юмором и злой сатирой.

Не умаляя заслуг Белова как писателя, необходимо признать, что его главный вклад в русскую культуру — это книга «Лад. Очерки о народной эстетике». В первом издании это был роскошный фотоальбом о жизни русского Севера с фотографиями Анатолия Заболоцкого, изданный флагманом тогдашней русской партии — издательством «Молодая Гвардия» (воспроизведено здесь).

Подробное, понятное, перемежающее этнографические сведения и живые личные зарисовки описание русского крестьянского быта (прежде всего северного, разумеется). Что значит для мужика зима, а что — лето, что такое гумно, а что такое помочи. Как влюблялись женились, как рос ребенок, как старились, что ели, с чем чай пили. Как уроженец Вологодщины Белов не могу не уделить особого внимания главному продукту этих мест — льну, которому была посвящена целая глава.

Белов представляет мир как иерархическую систему идентичностей, среди которых находится место для уникальной идентичности русского, именно русского, человека.

«Природа выжигает в душе ничем не смываемое тавро, накладывает свой отпечаток на внешний и внутренний облик людей. Даже речевая культура хоть и в меньшей мере, но тоже подвержена такому влиянию. Например, для русского, живущего в южной части страны, неизвестны многие слова, связанные с лесом и снегом.
Психологическое своеобразие этнической группы в значительной мере зависело от природной среды, от ландшафта, особенностей времени года и т.д. Южный человек не может жить без степных просторов, северянину безлесная ширь кажется голой и неуютной. А белые ночи на Соловках приводят в растерянность жителя даже средней России. Может быть, еще и поэтому так сильны в русском фольклоре образы чужой и родной стороны. Интересно, что в народном понимании чужая сторона (а в обратном направлении и родная) была всегда предметна и многостепенна, что ли. Когда девица выходила замуж, ей даже соседняя деревня казалась вначале чужой стороной. Еще “чужее” становилась чужая сторонушка, когда уходили в бурлаки. Солдатская “чужая сторона” была совсем уж суровой и далекой.
Уходя на чужую сторону, надо скрепить сердце, иначе можно и пропасть. “В гостях как люди, а дома как хошь”, — говорится в пословице. В своем краю чужая сторона еще не так и страшна. Попадая в иной край, где “поют не по-нашему птицы, цветы по-иному цветут”, предыдущую, малую чужую сторону человек называет уже не чужой, а родной. Обида или насмешка, полученные на чужой стороне, не всегда забывались сразу по приезде домой. Добродушное ехидство народной молвы нередко проявлялось в таких прозвищах, как “пермяк — солены уши”, “ярославский водохлеб”, “вологодские телята”, “чудь белоглазая”.
И все же насмешка достигала только определенных границ, обычно к пришлой артели, как и к отдельному чуж-чуженину, относились с почтением.

Волостью в общежитейском смысле называли несколько деревень, объединенных земельным обществом, церковным приходом или же географическими особенностями. Могло быть и то, и другое, и третье вместе. В иных волостях имелось не по одному приходу и не по одной общине.
Чаще всего волость располагалась вдоль реки или около озера. Деревни стояли одна от другой на небольшом, но достаточном для полевых работ расстоянии. Люди старались селиться на возвышенных местах, с видом на воду. Существовали действительно красивые волости и волости так себе, а то и совсем затрапезные. Так, в Кадниковском уезде Вологодской губернии Кумозеро было одним из самых красивых мест. Это холмы, окаймляющие длинное живописное озеро, на холмах деревни, тяготеющие к главному селу с храмом, который и сейчас виден на многие километры вокруг. Не зря волость была ярмарочной.
Трудно представить какую-то другую, более характерную для крестьянской жизни общность. Волость всегда имела свое название, отличалась особой живучестью и редко поддавалась административному потрошению. Она же щеголяла своим особенным выговором, имела как бы свою душу и своего доброго гения. Родственные связи, словно нервы живого тела, насквозь пронизывали ее, хотя жениться не в своей волости считалось более благородным.

Все взрослые жители знали друг друга в лицо и понаслышке. И если не знали, то стремились узнать. “Ты чей парень?” — спрашивал ездок открывающего отвод мальчика. Или: “Я, матушка, из Верхотурья бывала, Ивана Глиняного племянница, а вышла-то (опять следует точный адрес) за Антипья (продолжается подробный отчет о том, кто, откуда и чей родственник этот Антип)”. Или: “Больно добры девки-ти, откуда эдаки?”
С этого или примерно с этого начинались все разговоры.
Жизнь волости не терпела неясных слов, безымянных людей, тайных дел и запертых ворот в светлое время суток.


Для огромного числа русских, живших в ту эпоху, «Лад» Белова был мощнейшим приобщением к русской этнической идентичности. Все отдельные и разрозненные деревенские впечатления, почерпнутые из собственного босоногого детства, из поездок на каникулы в деревню к бабушке, вдруг обретали цельность и ясность огромного жизненного круга традиционной русской культуры. Личное Я смыкалось с Родиной через родное. И тропинка, и лесок, в поле каждый колосок ставились Беловым на своё место в общем строе русской жизни, подчиненной доброму ладу.

Русь представла страной, где всё идет своим чередом в круговерти труда, быта и паздников, где достигнута едва ли не идеальная гармония человека и природы, человека и бытия. Против этой картины много чего можно возразить, безжалостно растоптав сам жанр крестьянски-этнографической утопии. Но все возражения Белов знал куда лучше возражателей. Это ему принадлежит «Привычное дело» — настоящий образ ада послевоенной сталинской деревни. Задача «Лада» была как раз в том, чтобы описать идеал, формирующийся после исключения вторжений зла. Мир, не истленный грехом (а урбанизация, в особенности — урбанизация по-советски, для Белова именно грехопадение). И вот вне этого грехопадения, в Раю, русская жизнь стройна, красива и практична.

В условиях тотального национального отчуждения государства в послесталинском СССР — этническая солидарность, ощущение своей этнической общности и своего особого этнического стиля было единственным способом для русских собраться вместе и как-то отстаивать свои интересы, противостоять исчезновению народа в чаду великих строек. В СССР существовал запрет на всякую политическую активность, особенно строгий именно для русских националистов, которым, в отличие от диссидентов, Запад даже и не подумал бы помогать.

Единственным русским националистом, который мог вести полноценную публичную политическую деятельность был Солженицын, однако осознание национального содержания его выступлений было слишком погребено под диссидентской (читай — русофобской), составляющей, слишком прямо ассоциировалось со внешней атакой на государство как таковое да и к тому же имело привкус презираемой в народе власовщины. Поэтому по настоящему значимым солженицынский национализм смог стать только в 1990-е годы. Для 70-80-х же событием было именно приобщение к русскости через эстетическое переживание, осознание русскости как стиля, было единственной и наиболее естественной формой национального сплочения. То есть именно то, что делал Белов.

Результативность действий национально-эстетического движения 60-80-х годов была довольно высокой. Был остановлен геноцид русского населения в виде ликвидации неперспективных деревень. В 1974 году правительство приняло программу развития Нечерноземья, предполагавшую обширные инвестиции (впервые за годы советской власти) в центральную, корневую Россию, в целенаправленное улучшение положения русских. Уровень исполнения этой программы был вполне советский, но темпы коллапса русской деревни снизились и, возможно, только это помогло русскому этносу не прекратить своё существование в годы катастрофы 90-х.

Когда сегодня иной раз с высокомерием противопоставляют просвещенный книжный гражданский русский национализм, и этнический национализм позднесоветских времен, национализм косоворотки и «фофудьи», то не задумываются о том, что этническое самосознание стало в 90-00-е годы единственной силой хоть как-то державшей русское общество, единственным рычагом для его оживления и кристаллизации. В отсутствие развитого политического национализма, который пришлось создавать фактически с нуля, эстетический национализм, чувство идентичности на уровне «жизненного мира» были тем фундаментом, на котором было возможно русское развитие. Люди, в 70-е полюбившие березку и льняной рушник, в 90-е смогли морально противостоять наркотическому угару западничества и русофобии, а в 210-е выпрямили спину, взяли оружие в руки и вступили в борьбу за Новороссию.

http://100knig.com/v-i-belov-lad/

Tags: Великая русская литература, Россия, русские, этнография
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 3 comments