charodeyy (charodeyy) wrote,
charodeyy
charodeyy

Categories:

Ольга Любимова: Жизнь и смерть православного ТВ

Она родилась в верующей семье и пошла учиться в православную гимназию. Там приняла решение навсегда уйти из Церкви. Ушла из гимназии, поступила на журфак и… стала снимать передачи о Русской Церкви. Передачи, которые задели за живое и которые телезрители не могут не помнить: «Русский взгляд», «Ортодокс», трансляции cхождения Благодатного огня, фильмы о Святейшем Патриархе Алексии…

В машине диск с утренними и вечерними молитвами: «Когда совсем уже устаешь вечером — просто спасение». Здание канала «Культура», маленькая комната, рассказ на одном дыхании…



— Ольга, почти для всех журналистов, пишущих о религии, с кем мы уже беседовали, путь начинался с пути к Церкви, с открытия веры. Ваш путь начинается с обратной стороны, пути из Церкви. Что произошло?

— Стресс от трех лет обучения в православной гимназии явно свидетельствовал о том, что я в принципе больше никогда не буду в лоне Русской Православной Церкви. К седьмому классу православная гимназия для меня стала лагерем Аль-Каиды. Единственный из всех моих знакомых, кто сел в тюрьму, был выпускник православной гимназии — за то, что избил негритенка до полусмерти. Я решила: для меня есть Церковь, где есть таинства, есть вера, которую мы исповедуем, и слава Богу, а все, что связано с официальной Церковью по адресу: Чистый переулок, дом 5 — для меня закрытая история.

Это было почти в шаге от протестантства: «Бог в себе» и все такое. Родители мои работали на радиостанции «София», и мне казалось: какие распрекрасные католики, как хотят с нами дружить, а мы — вредные упыри, в этих своих платках, с грязными волосами, с этими детьми, вечно немытые… Наверно, меня спасли только два-три настоящих священника, благодаря общению с которыми я поняла, что безумие православной гимназии (в которой мальчика при всех отчитали и отчислили за бутерброд с сыром во время Великого поста, учили, что холодильник дома — это грех, потому что забота о завтрашнем дне, телевизор — это черт с рогами) — это еще не вся Церковь.

— Почему же тогда именно религиозная журналистика, если такая трудная история взаимоотношений?

— Я мечтала заниматься культурой, театром. Церковью я заниматься не хотела совсем и более того в большинстве случаев скрывала от своих одноклассников крестик.

Но человек хочет, а Бог хохочет — по старой поговорке. Был у меня друг по фамилии Морозов — сын Саши Морозова. И он мне сказал: «Послушай, Любимова, надо срочно зарабатывать денег. Ты соображаешь про православных, я ничего не соображаю. Там денег практически не платят, но поскольку у нас их вообще нет, то чуть-чуть — всегда больше, чем ничего». Я говорю: «Отлично!»

Мы с Морозовым пришли в Информационное агентство Русской Православной Церкви. Я очень серьезно подготовилась — надела длинную юбку (а я ненавижу длинные юбки, потому что я с пятого по седьмой класс в них ходила). Правда не стала надевать платок (решила, что это перебор: если потребуют носить в «Останкино» платок, то я ни за какие деньги не буду работать), и это меня спасло, потому что иначе я бы никогда не пересеклась с теми людьми, с которыми я пересеклась. А меня поразили те люди, которые мне встретились. Правда. Господь управил.

— И кто так сильно на вас повлиял?

— Я вообще думаю, что жизнь девочки до 20 лет складывается благодаря тому, какие мужчины ее окружают. Помимо папы и брата — иногда их вообще не бывает. Важно, кто окружает ее в институте, на первой работе. Мне же, говорю, повезло. Я увидела высоких, красивых, умных, православных, веселых, зажигающих мужчин. Писарев, Державин — меломаны, обожают Венскую оперу, интеллектуалы. Владимир Борисович Желонкин — наш кумир был настоящий. Не знаю человека с подобным чувством юмора. Макс Клименко — интеллектуал, красавец, мы с ним очень дружили. Саша Морозов — про него не надо рассказывать на «Правмире». Он был и остается моим гуру. Я за его русским языком могу на край света пойти. А Женя Баранов произвел на меня такое впечатление, что я до сих пор в себя прийти не могу. Так и живу за ним замужем уже десятый год. Двоих детей родила.

А вот если бы я пришла, скажем, на НТВ, то, возможно, я бы сейчас билась за свободу Юрия Деточкина и так далее, потому что я склонна вообще все воспринимать очень эмоционально. Я бы, наверно, безусловно, воевала бы по поводу того, что НТВшники ушли на ТВ-6, кричала бы про Парфенова: «Леня нас предал», как делали мои ровесники, хотя они тогда права не имели говорить даже «Леонид Геннадьевич», потому что у них не было точек пересечения с оным.

А мне достались дядьки с бородами, при этом, надо отдать им должное, хорошо одетые, от них приятно пахло, чего я раньше не видела в сочетании с бородой, и меня это очень порадовало и вдохновило.

— И произошло переосмысление?

— Далеко еще до переосмысления. Помню очень важный разговор с Андреем Писаревым. Это такой мой «папа в профессии»: всю жизнь чудовищно меня гнобил за любую провинность, но при этом, как мне кажется, очень любил и приветствовал. И похвала от него до сих пор очень важна для меня.

Так вот. Сел он как-то со мной разговаривать: «Как ты относишься к Патриарху?» Я говорю: «Ну как, конечно, плохо!» Я же либерально мыслящая православная. Я считаю, что это сборище людей, клерикалов, зануд, которые занимаются неживой Церковью. Бог есть любовь, а они занимаются каким-то перебиранием бумажек… Тогда появилась социальная концепция Русской Православной Церкви, от которой я была в ужасе: почему толпа монахов разбирается в средствах контрацепции? Кому из мирян она может пригодиться, а тем более кому из невоцерковленных когда понадобится?

Так вот, «плохо я отношусь к Патриарху — он неяркий, он не говорит»…

И по-настоящему мое отношение к Святейшему изменилось, только когда мы брали у него одно из последних его интервью. Последнее он дал моему мужу Жене Баранову. А мы его писали на Пасху. И я увидела одинокого, трогательного, мудрого старца, который не любил говорить, который не любил публичность и суету. А больше всего на свете любил Божественную литургию. Любил служить.

Моя попсовость и поверхностность, то, что я балалайка ходячая, не позволили мне разглядеть этого раньше. И слава Богу, что такое переосмысление произошло до смерти Святейшего.

— Итак, вас приняли на работу. Что и как вы снимали?

— Я окунулась в мир Православия. Думаю: ладно, благо, я в этом соображаю. Православная гимназия все же — по-английски я плохо говорила, математики не знала, по-русски писала с ошибками, но все кондаки-тропари от зубов отскакивали.

Андрей Писарев говорит: «Понятно, тебя особо не пошлешь в Госдуму на обсуждение социальной концепции Русской Православной Церкви или снимать про курсы теологии в институте при Высоко-Петровском. Езжай в Свято-Алексеевскую пустынь и снимай сюжет про детский приют».

Тогда только зарождался этот известнейший детский дом при обители. Мне сразу там очень понравилось. Батюшка — глаза горят, детки все чистенькие. Гимназия прекрасная: детей находят нюхающими клей, и уже через месяц они его не нюхают, а клеят этим клеем что-то невообразимое из цветной бумаги. Вот такая «движуха православная», как мы любим.



Но я же работаю в Информационном агентстве Русской Православной Церкви. Главное, думаю, — не обгадиться с текстом, чтоб понравиться бородатым. Мы сняли все как положено: свечечки в расфокусе, грустные глаза, интервью с детьми: «Мне было плохо, теперь хорошо».

Я записала стендап в кадре, такая вся иду — умная Маша — рассказываю, что здесь было очень плохо, теперь очень хорошо. Приехала в «Останкино», написала трогательный елейный текст. Перечитала три раза, думаю: сейчас-то они поймут, какой я конь и какую борозду я не испорчу.

— Не испортили?

— Писарев на текст смотрит и говорит: «Что это за бред? Где тебя взяли? Живая девка, тебе 20 лет, у тебя глаз горит, сигарета за ухом, куча друзей. Откуда у тебя это все? Фразу „девочки поют на клиросе“ я должен слышать последний раз в своей жизни. Это все, чтобы зрителя отвернуть вообще от Православия навсегда! Да ты как Лидия Чарская. Хочешь сделать живой сюжет — покажи, как дети играют в футбол. Покажи батюшку, не машущего кадилом, а как он с ними носится и в кружке „исторические реконструкции“ мечи древнерусские выпиливает. Ты же молодая! Ну ладно мне выбивать из старых дураков это нужно, но откуда у тебя это ханжество?!»



Вот тогда Писарев мне и сказал: «Ты должна понимать одну простую вещь. Если ты научишься делать материалы про Православие интересно, ты можешь дальше работать, где хочешь. Потому что сделать интересно про Православие — это высший пилотаж. Немного абстрагировано, немного светски, но не вульгарно, при этом интересно, это должно быть написано хорошим русским языком, с хорошим чувством юмора, говоря про суть картинкой и людьми. И самое главное — это должно быть безукоризненно снято!» Вот этому меня и научили.

Помню, что мой друг Саша Морозов-младший бегал и орал про Рождество: «Я не могу делать новость, которой две тысячи лет»! И Писарев орал на него в ответ, что если ты сделаешь новостью новость, которой две тысячи лет, ты — победитель.

— Православное телевидение редко не критикуют…

— …и правильно делают. Оно убогое потому что до сих пор. Как-то Саша Морозов — наш шеф-редактор — сидит на перегоне, перематывает наши эфиры тоскливо и говорит: «Господи, помилуй. Какую же мы скучную программу делаем, одни культовые постройки. Уже хватит показывать купола».

Самое обидное и отвратительное (и на этом паразитирует наш православный журналист) заключается в том, что православных программ ТАК мало производят, поэтому зрители и это скупят, и за это будут вам благодарны. Самый ужасно снятый и примитивный фильм про Матронушку — он все равно будет про Матронушку, и его купят.

— Какова главная ошибка православных программ, на твой взгляд?

— Я ненавижу, когда православные программы оформляют в духе «В гостях у сказки» с тетей Валей — это то, что дискредитирует и уродует идею. Мы специально уходили от этого: никакой иконы с горящей лампадкой в студии. В студии очень много искушений. Ведущий сидит спиной к иконе, что уже странно, а дальше мы обсуждаем новость гей-парада. И что? Я за то, что телевидение — это светская история, и надо ее стараться решать соответствующим образом.

В свое время обсуждали, что надо креститься в кадре ведущим и так далее. Тогда давайте начнем программу с того, что ведущий встает, выходят операторы и поют «Царю Небесный». Это будет абсолютный постмодерн. И в конце «Достойно есть».

Мы сейчас все время говорим о необходимости сотрудничества Церкви с армией, Церкви с современной культурой. Но при этом мне кажется очень странным, что до сих пор Русская Православная Церковь светскими СМИ воспринимается как фольклорно-исторический кружок-ансамбль. До сих пор ничего не изменилось. Когда ты приезжаешь на интервью на хорошей машине, хорошо одетой, говоришь на хорошем русском, а тем более на хорошем английском и представляешься корреспондентом Информационного агентства Русской Православной церкви, на тебя смотрят как на буйно помешанную. И это проблема Церкви, которую она должна решать. Невозможно рассчитывать до бесконечности на то, что у руководства федеральных каналов будут стоять люди с крестиками на шее.

Потому что хороших православных журналистов много, они и так последние 10 лет бьются каждый на своем месте, каждый в своей редакции, чтобы тема Православия адекватно воспринималось, чтоб статьи, сюжеты, заметки выходили. Это подвижнический путь — путь православного журналиста в светском СМИ.

Источник: Православие и мир

Tags: Россия, культура, общество, православие, телевидение
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments