charodeyy (charodeyy) wrote,
charodeyy
charodeyy

Categories:

Русский консерватизм и народное представительство

15 января 2020 года в послании Федеральному собранию Президент России Владимир Путин предложил передать часть полномочий президентской власти парламенту, в частности право утверждать премьер-министра, вице-премьеров и некоторых членов правительства. Говоря другими словами, создается определенная вариация «ответственного министерства», только в отличие от дореволюционной России в мирное, а не военное время, и при наличии не либерально-оппозиционного, а консервативно-лоялистского (?) парламента. На протяжении длительного времени многие консерваторы выступали именно за такого рода политическую реформу, полагая, что превентивное усиление роли народного представительства усилит (а не ослабит) политическую систему современной России, а, учитывая исторический опыт, может стать залогом усиления реформистского, а не «охранительного» направления в отечественном консерватизме, ведь именно это усиление не состоялось в Российской империи в начале ХХ века и, вероятно, во многом и привело страну к революционным событиям 1917 года.



Русский консерватизм зачастую воспринимается и своими адептами, и своими противниками как идеология, в которой тема народного представительства не занимает центрального места. Нередко даже высказывается мнение, что русский политический консерватизм второй половины XIX – начала ХХ веков был сугубо охранительным, или, как пишут в научной исторической литературе, «реакционным» и контрреформаторским течением, в основе которого лежала уваровская триада «православие, самодержавие, народность». Самодержавие, полагаемое в качестве основополагающего принципа политического устройства России, исключало какую-либо значимую роль народного представительства.

Между тем политическая история русского консерватизма – это история не только охранительства, но и консервативного реформизма, который был важным течением общественной мысли России XIX – начала XX века и имел своих сторонников среди российских государственных деятелей, в том числе высшего ранга. Центральным пунктом политической программы консервативного реформизма как раз и было установление в России народного представительства, которое, с одной стороны, позволило бы сохранить и укрепить русские политические традиции, при этом не прибегая, по крайней мере открыто и декларативно, к заимствованию западных конституционных рецептов, но, с другой стороны, способствовало медленной, но неуклонной эволюции страны по пути политической модернизации.

На данный момент научная история консервативного реформизма второй половины XIX – начала ХХ века переживает расцвет именно как научная дисциплина. Но эта история еще не сведена в какой-то единый компендиум, который мог бы иметь не только отвлеченно теоретический, но и практический смысл. Понятно, что механически повторять постулаты славянофильства или евразийства прошлых веков было бы нелепо и смешно, однако было вполне возможно и даже рационально взять на вооружение господствующие принципы, лежавшие в основе политических доктрин этих течений.

Исходной точкой в дискуссиях вокруг русского консервативного реформизма стала позиция Константина Победоносцева, наиболее последовательно выраженная в его работе 1896 года «Великая ложь нашего времени», которая вышла в свет в собрании его трудов на разные темы под названием «Московский сборник».

По мнению главного идеолога царствования Александра III, «ложью нашего времени» был парламентаризм, а в более широком смысле – лежащая в основе этого строя идея народного суверенитета. Эта идея находится в неразрешимом противоречии с принципом суверенитета монарха, то есть представлением о Божественном происхождении власти самодержца. По этой причине Победоносцев считал себя непримиримым противником народного представительства в любой его форме, и именно его усилиями (при активной поддержке Михаила Каткова) был отвергнут проект созыва Земского собора в мае 1882 года. Проект Земского собора активно продвигал в жизнь министр внутренних дел Николай Игнатьев, а его идейным вдохновителем был вождь славянофилов Иван Аксаков. Победоносцеву с Катковым удалось скомпрометировать идею Земского собора в глазах самодержца, связав ее с мечтами об Учредительном собрании, которыми вдохновлялись народовольцы. В итоге, Н.П. Игнатьев покинул пост министра, славянофильство потерпело поражение и отошло в оппозицию бюрократическому строю, а в России на два десятилетия установился, как предпочитал говорить сам Аксаков, «застой».

Насколько основательны были инвективы автора «Великой лжи»? Победоносцев в своей статье обвинял народное представительство в том, в чем можно обвинить фактически любое правление. Согласно Победоносцеву, народные представители пользуются народом для удовлетворения своих личных, партийных или классовых интересов: для них «избиратели являются <…> стадом – для сбора голосов, и владельцы этих стад подлинно уподобляются богатым кочевникам, для коих стадо составляет капитал, основание могущества и знатности в обществе».

Таких пассажей в знаменитой статье обер-прокурора Святейшего Синода довольно много. Любопытно, что это писалось еще в то время, когда в большинстве западных конституционных режимов действовал имущественный ценз, женщины не имели права голоса, а на востоке Европы – в Германской империи – рейхстаг был лишен права формировать правительство, и его функции были ограничены бюджетом и законодательством. Иными словами, речь шла об очень ограниченном парламентаризме.

Был ли резон в обвинениях Победоносцева? Парламентарии используют народ в своих целях – но кто из политиков так не поступает: султаны, короли и шахи – разве все они живут исключительно интересами своих подданных, в том числе и тогда, когда проливают их кровь и тратят их деньги в войнах за династическое наследство? Сколько таких войн знала Европа! «Великая ложь» утверждает, что парламентарии служат не истине, не правде и не благу народному, а только интересам теневых элит, – в «Великой лжи» Победоносцев, правда, поминает лишь одну из них – либеральную интеллигенцию. «Славит ее либеральная интеллигенция, но народ стонет под гнетом этой машины и распознает скрытую в ней ложь».

По поводу чего стонет народ – вопрос сложный, настроения «либеральной интеллигенции» тоже меняются, как флюгер (это мы знаем по опыту 1990-х годов, когда либералы поддержали разгон Верховного Совета). Однако само по себе утверждение, что парламент – не панацея от влияния теневых элит, а реальная подпочва всех консервативных страхов – увы, не беспочвенно. Роль лобби, часто международных, в политической жизни западных стран и, в частности, США отрицать не приходится. Проблема в том, что и в этом отношении парламентский строй ничем не хуже других режимов. Любой политический строй так или иначе допускает таковое влияние – парламентаризм в этом смысле ничем не специфичен. Партии могут скупаться темными дельцами, равно как и члены правительства, и верхушка армии, и даже церковные иерархи. Никто и ничто в современном мире не имеет иммунитета от коррупции. «Великая ложь нашего времени» представляет собой компендиум упреков не столько даже в адрес парламентаризма, сколько в адрес слишком несовершенной политической и социальной жизни в той мере, в какой она отдаляется от идеала государства, в котором должна царить добродетель.

Победоносцев говорит, что парламентарии выделяются из массы людей своим «нахальством» – он делает особый акцент именно на этом слове. Увы, и благосклонность девушек, и симпатии друзей многие молодые люди тоже часто завоевывают примерно теми же качествами. В жизни далеко не всегда торжествуют разум и благородство. «Нахальство» – неотъемлемая черта всей нашей грешной натуры. Если мы хотим в корне извести «нахальство», надо уничтожить не только парламент, но также Интернет, телевизор, салоны модной одежды, конкурсы красоты, студии дизайна, пиар-агентства, дорогие парикмахерские. Весь наш городской образ жизни – не более чем «нахальство». Мы «нахальничаем» на спинах и плечах гастарбайтеров, которые убирают за нами мусор, пока мы рекламируем одних «нахалов» другим «нахалам», пишем одним «нахалам» для других «нахалов» – в общем, ведем предельно «нахальный» образ жизни, не думая о высшем благе, не страшась Суда Господня и не помня о приближении нашего смертного часа.

Разве только одни народные избранники нахалы? По большому счету, «нахалы» все.

Ругая парламентаризм, печать и все установления Нового времени за аморализм и безбожие, Победоносцев смыкается со своим главным оппонентом – Львом Толстым. По существу, вся критика Победоносцева поглощается без остатка критикой Толстого: какой смысл ругать один несовершенный институт за обманутые ожидания, когда все государство, весь современный цивилизованный строй жизни представляет собой одну большую, поистине великую ложь. Поэтому, кстати, Победоносцев и не прозвучал громко в то время со своими обвинениями – его реакционный морализм выглядел бледной тенью анархического морализма Толстого. Противопоставить Толстому набор серьезных контрдоводов Победоносцев оказался не способен. Фактически Победоносцев свел руссоистскую критику цивилизации к осуждению одного только ее явления – народного представительства.

Но Победоносцев находился продолжительное время у руля российской государственности, и он не просто критиковал народное представительство, но и как главный идеолог империи делал все возможное, чтобы естественное и эволюционное движение развитого индустриального государства к парламентаризму – по примеру, скажем, скандинавских стран – было решительно пресечено двумя последовательными ударами в 1881 и в 1882 годах. Одним ударом обер-прокурора было сокрушено консервативное западничество в духе Михаила Лорис-Меликова и Бориса Чичерина с их умеренными конституционными запросами, другим – было низвергнуто консервативное славянофильство с его мечтаниями о Земском соборе.

В течение двух лет было покончено с любыми надеждами на пробуждение в России гражданской самостоятельности. России, русскому народу было велено уснуть. «Славянская весна» отменялась, наступал период, который поэт очень чутко назвал временем, когда «не было ни дня, ни ночи», а «в сердцах царили сон и мгла». Разумеется, после этого все «нахалы» дружно ушли в революцию. Как пишет Дмитрий Бадалян в завершении своей книги о позднем периоде творчества вождя славянофилов, «важнейшей целью, которой осознанно служил Аксаков и которой были подчинены иные, частные задачи, являлась борьба с грядущей революцией. Аксаков, как очень немногие его современники <…> почувствовал и осознал угрозу будущей революционной катастрофы. И принципиально важно, что в своей борьбе он опирался не на ограничения и запреты <…>, а предлагал позитивную программу строительства отношений власти, народа и общества. В этом заключалась его главная роль. Но программу эту власть не приняла».

Это был, конечно, переломный момент для России. Иван Аксаков проиграл свое самое важное сражение в борьбе с катковско-победоносцевским охранительством. Соборность была ключевым словом для обозначения именно русской концепции свободы, национально-русского течения к ней. И когда Победоносцев поставил на этом течении надежный заслон, давление выросло до огромных размеров и уничтожило не только плотину, но и все ближайшие городские постройки. Потом стихию удалось подчинить порядку, причем чудовищно жестоким образом, а затем при первом открытии шлюзов все повторилось вновь.

Как отметил в своем интервью «Русской идее» историк, профессор Московского государственного университета Александр Полунов, крупнейший современный исследователь жизни и деятельности К.П. Победоносцева, препятствия, которые Победоносцев оказывал не только либеральным, но и консервативным проектам переустройства российской неограниченной монархии, в исторической перспективе оказались во многом губительными для нашей страны: «Победоносцев проиграл не только потому, что в итоге возникло типично западное представительство. Но и потому, что его идеал невозможно было реализовать на практике. Идеал этот выглядел примерно так: все опрощаются, занимаются «малыми делами», охраняемые сверху мудрым попечителем. Какие-то крупные изменения в общественном укладе при этом перестают происходить. Но подобная неподвижность была утопией. Попытка задержать развитие общества привела к тому, что все накопленное за годы вынужденного торможения прорвалось в 1905 году и вылилось зачастую в безобразные формы. В этом отношении начало 1880-х годов действительно было точкой бифуркации, «разделения путей». Тогда не только разошлись пути либерального и консервативного направлений, но и произошел разлад в рядах консерваторов. Благодаря усилиям Победоносцева в начале 1880-х годов был сорван не только план графа Игнатьева. Важно отметить, что в эти годы выдвигался целый ряд проектов, представлявших собой консервативную альтернативу либеральным преобразованиям и основанных на идее мобилизации самостоятельных консервативных сил. Можно вспомнить проект Борис Николаевича Чичерина, который в духе консервативного западничества выдвигал проект сплочения охранительных сил вокруг монарха. К этому же направлению, как ни парадоксально, относится и история Святой дружины, которая при всех специфических формах своей деятельности, тоже опиралась на идею самостоятельной инициативы консервативных общественных сил. Победоносцев буквально затоптал и то, и другое, и третье. Не говоря уже о том, что именно он сорвал реализацию собственно либерального, близкого к западному конституционализму проекта М.Т. Лорис-Меликова. В итоге выбором России стал крайне консервативный вариант абсолютной монархии».

При этом Победоносцев «считал так: в какие славянофильские псевдосамобытные одежды не одевай Земский собор – это орган представительный, значит, в результате его внедрения «власть распоряжения» перейдет от правительства к выбранным депутатам. То есть это тот же парламентаризм, как его не называй».

Другой видный современный историк общественной мысли России конца XIX – начала ХХ века Федор Гайда в статье «“Московский сборник” как самосбывающийся прогноз» согласился с подобной оценкой Победоносцева: «Именно Победоносцев стоял у истоков той политики, которая спустя четверть века прямой дорогой привела к ситуации 1905 года. Именно при нем взросли те русские мальчики, на которых он пытался влиять «Московским сборником». Влиять было бесполезно, потому что все, исходившее от власти, к этому времени уже воспринималось в кругах «прогрессивной публики» в лучшем случае как бессмысленное или подозрительное, а в худшем – как циничное и аморальное. Воспитанные в восьмидесятых и девяностых годах с отвращением воспринимали «казенщину», самым ярким воплощением которой для них был сам Константин Петрович. Власть, по его совету обрубившая после 1881 года любые каналы диалога с обществом и забронзовевшая в своем величии, вряд ли в 1896 году могла бы претендовать на понимание со стороны тех же самых общественных кругов».

Но знаменитая статья Победоносцева ставила еще один важный вопрос: нужна ли христианину свобода – не только политическая, но даже личная, гражданская. Может быть, свобода – это грех, и стремление к свободе – продукт нашей падшей природы? Такая точка зрения неопровержима в своих предпосылках – просто, держась ее, нужно быть последовательным в выводах. Если крепостное состояние нравственно допустимо, то отчего же недопустима национальная зависимость, зависимость от другого государства, да и просто от чужеземного господина? Почему если позволительно рабство, то так уж отвратительно национальное унижение? Тем более что и Константин Леонтьев осудил национальную политику как продукт Нового времени. И если отрицать свободу как антихристианскую ценность, то нужно идти до конца и говорить, что вся наша патриотическая борьба за суверенитет – явление не менее безблагодатное, чем стремление либеральной интеллигенции XIX века к конституционному строю.

В том-то и дело, что охранительство победоносцевского толка, в отличие от славянофильского консерватизма, антинационально в своей крайности, и логически оно ведет точно к тем же следствиям, что и современное западничество. Но, увы, сила даже не аргументов Победоносцева, а самой его убийственной формулировки о «лжи нашего времени» сегодня пока обладает большей мощью, чем все иные консервативные альтернативы.

Общероссийское народное представительство в итоге всё равно было создано в Империи, но произошло это в результате событий 1905 года, в ходе которых революция буквально вырвала у монархии конституционные уступки. Народное представительство, возникшее в таких условиях, с самого начала было облечено недоверием императора, но оно и не особенно старалось это доверие заслужить, воспринимая себя, скорее, органом революции, чем полем для примирения царя и общественности. И общество, и окружение царя видели в Думе лишь свидетельство собственной временной слабости, неспособности довершить до конца дело революции или же дело самодержавной реакции. Особым авторитетом в обществе Дума не пользовалась, особенно после столыпинского переворота 3 июня 1907 года, в ходе которого был пересмотрен избирательный закон, без согласия на это законодательного органа. Не случайно после февраля 1917 года о Думе как будто просто забыли.

Вопрос состоит в том, если бы народное представительство появилось в России в конце XIX века и первоначально — в форме Земского Собора, сумело ли бы оно укрепить, а не разрушить доверие между властью и обществом? Или же такая альтернативная версия истории была изначально мало реальна, а те самые победоносцевские инвективы против «великой лжи нашего времени» следует считать образцом политического реализма и благоразумия?

Погружение в историю проекта Земского собора 1882 года, подробно исследованного философом Василием Ванчуговым в статье «Когда “молчаливое большинство” могло обрести голос» и историком Михаилом Гориновым в статье «Земский собор: средоточие самых охранительных элементов», привело нас к следующим выводам. В начале правления Александра III провалилась попытка создать в рамках самодержавной системы уникальную, специфически русскую форму народного представительства, альтернативную западническо-либеральному варианту представительства. Земские соборы как законосовещательный орган народного представительства могли донести до монарха «глас народа» – голос почвенный, верноподданнический и в широком смысле слова консервативный. Тем самым, с точки зрения исторической перспективы, такое сближение монархии и народа, еще в момент сохранения в обществе консервативного большинства, основанного на «балканском консенсусе» 1877–1878 годов, могло бы позволить России избежать революционных потрясений начала ХХ века. Монархия опиралась бы не только на бюрократическую вертикаль, но также на представленный Собором общественный консенсус.

Следует признать, что, скорее всего, Земский собор рано или поздно из совещательного органа превратился бы в определенный момент в орган законодательный. Это превращение заняло бы немалый период времени, который был бы отмечен и конфликтами, и попытками компромисса. Однако реформированная по рецептам консерваторов политическая система, покоящаяся на идее доверия народа и власти, доверия, олицетворенного Земским собором, все-таки отличалась бы от известных нам по европейской истории систем сдержек и противовесов. И самое главное, в 1880-х годах ни власть, ни общество не видели бы в таком народном представительстве свидетельство своей минутной слабости, как, по существу, получилось с Государственной думой.

В этом контексте особое значение приобретает славянофильская традиция общественной мысли, в конце XIX века получившая продолжение в лице неославянофилов. Как обращает внимание в своей статье на «Русской идее» Д. Бадалян, несмотря на попытку использовать понятие «Земский собор» и либералами (в смысле «дворянского представительства»), и социалистами (в смысле «Учредительного собрания»), всё же именно славянофильская его трактовка оказалась наиболее разработанной и устойчивой. Ведь именно славянофилы смогли вложить в эту историческую форму народного представительства актуальное политическое содержание, позволявшее России, с одной стороны, стать политически современной страной, а с другой – сохранить собственный цивилизационный вектор развития.

Возможно ли государство взаимного доверия?

Поражение неославянофильского политического проекта в начале правления Александра III не привело к его уходу из сферы общественного сознания. Согласно выводам известного историка, исследователя российской либерально-консервативной мысли Кирилла Соловьева, неославянофильство именно на рубеже XIX–XX веков пустило мощные корни в верхах российской бюрократии. Именно неославянофильство создало своеобразный метаязык, используя который, допустимо было говорить о политических преобразованиях, при этом оставаясь в рамках системы, – этот язык был очень удобен для тех представителей высшей государственной элиты, которые стремились к реформам, но не были готовы принять формулы либеральных реформаторов. Они сохраняли лояльность самодержавному строю, однако, открыто разделяя славянофильские идеи, они могли тем самым указывать и на свой нонконформизм. Таким образом, неославянофильство становилось в некотором смысле паролем готовности тех или иных представителей бюрократии к модернизации политической системы.

Русские славянофилы считали, что русское государство не принимает законодательных ограничений верховной власти, не желая создавать институциональные механизмы недоверия, характерные для конституционных режимов Запада. Но славянофилы делали и обратный вывод, что и власть должна проявлять к народу доверие, признавать справедливым его, народное, мнение. Вот в Англии, рассуждали славянофилы, нет писаной Конституции, и на самом деле никто не обязывает королеву делать главой кабинета министров лидера большинства Палаты общин. Но поскольку народ доверяет ее величеству, а ее величество в свою очередь доверяет мнению своего народа, то без всякого законодательного побуждения королева наделяет полномочиями главы исполнительной власти руководителя победившей на парламентских выборах партии, даже если и сама эта партия, и ее конкретный лидер ей не очень по душе. Так что переход к парламентаризму может осуществляться не конституционным путем, который в лучшем случае только закрепит неустойчивый компромисс между обществом и троном, но путем консервативным, отвечающим национальным традициям и внешне напоминающим возвращение к институтам, оставленным вестернизирующейся Россией в XVII веке.

Согласно выводам К. Соловьева, политическая программа неославянофильства не ограничивалась идеей Земского собора. Другой значимой темой для неославянофилов была проблематика местного самоуправления, общественной самоорганизации. Поздние славянофилы много размышляли о повседневной жизни локальных сообществ и сами принимали в ней активное участие – как Дмитрий Шипов, статью о идейном наследии которого написал Ф. Гайда. Именно из этого корня общественной самоорганизации и должен был вырасти Земский собор. Так полагали многие адепты славянофильства – в том числе такой известный деятель начала ХХ века, как генерал Александр Киреев (статью о котором для «Русской идеи» написал историк Максим Медоваров).

К 1905 году тема Земского собора не только не ушла из политической повестки, но и оказалась одним из главных ее пунктов, обсуждавшихся в кругах высшей бюрократии с момента начала революционных потрясений. Историк Игорь Лукоянов, крупнейший специалист по теме проекта созыва Земского собора, в своей статье «Земский собор versus Государственная дума: доверие вместо противостояния», показал: призыв к законосовещательному представительству был не только абстрактной «фигурой речи», не только риторикой, но и вполне реальным политическим проектом, по поводу которого шли большие дискуссии в самых верхах власти в разгар революционных событий 1905 года. В этом материале автор подробно описывает дискуссии о форме народного представительства в тот кризисный год, как колебалась чаша весов в первой половине 1905 года между сценарием созыва Земского собора с целью единения царя и народа и сценарием образования системного противовеса императору в лице парламента. По существу, единственным аргументом против Земского собора в 1905 году стало убеждение, столь свойственное и современному российскому сознанию, что надежнее использовать опробованные на Западе политические модели, чем идти своим путем, ориентируясь на собственные традиции. И в этом смысле учреждение Государственной Думы, то есть законодательного, а не законосовещательного органа, стало безусловным – и уже безвозвратным – проигрышем неославянофильства. После Первой русской революции идея Земского собора была взята на вооружение уже только черносотенцами, но в их трактовке, как нам представляется, у этой идеи исчез реформаторский смысл, она стала просто лозунгом реакции.

Тем самым наибольший удар 1905 год нанес именно по славянофильству. После этого рокового года оно практически полностью сошло со сцены, а единственный оставшийся «на плаву» мыслитель славянофильского толка – Сергей Шарапов – перешел на ультра-правые позиции. Другой видный славянофил-практик – Шипов – после попытки включиться в партийную жизнь и даже создать собственную партию отошел от политики вообще и занялся административной работой в частном бизнесе.

Именно о славянофильстве как о нереализованной альтернативе с особенным сожалением писал в своем «Красном колесе» Александр Солженицын, призвав увидеть в политических воззрениях Шипова и его единомышленников (не только и не столько в проекте Земского собора, сколько в первостепенном внимании к самоуправлению, к земству с его укорененностью в «земле» и установкой на повседневную практическую работу) тот идеал практического консерватизма, которого так не хватало политической реальности России. При этом Солженицын отнюдь не идеализировал самих славянофилов, которые, оказавшись в 1905 году в какой-то момент в «точке исторической бифуркации», впоследствии почти добровольно сдали свои позиции. В «Красном колесе» достаточно метких и язвительных характеристик как Шипова, так и его однопартийца и соперника Александра Гучкова за их беспочвенность, за ту легкость, с которой первый отказывался от сотрудничества с властью, а второй – от монархических и антиреволюционных идеалов, с которыми он начал свой путь политика.

Не покажется большой ошибкой предположение, что в случае реализации славянофильского политического проекта России в конце XIX века удалось бы избежать 1917 года, свержения монархии, проигрыша в Первой мировой войне, развала страны, длительной гражданской войны, отката назад по всем возможным показателям (численность населения, экономический рост, золотой запас, размер территории), некоторые из которых недостижимы и до сих пор.

Превентивное введение в систему власти и последующая институционализация механизмов обеспечения доверия как основы политической системы (в противовес западной системе институционального недоверия, концептуализированной теорией и практикой сдержек-противовесов), возможно, предотвратило бы превращение России в площадку для большевистского эксперимента, перекроившего страну настолько основательно, что сегодня даже самые последовательные апологеты Российской империи понимают всю безвозвратность произошедших перемен.

Отдельный вопрос, какую роль славянофильский проект может играть сегодня, что он может значить в настоящий момент для модернизации российской политической системы? Что может значить само противопоставление якобы свойственного российской политической системе принципа доверия характерной для современной демократической системы институционализации недоверия, учитывая при этом, что формально российская система имеет конституционный характер и народное представительство здесь по букве Конституции более напоминает западный парламент, чем Земский собор?

Представляется, что главная проблема отечественного парламентаризма состоит даже не в отсутствии конституционно закрепленной необходимости для главы государства формировать кабинет при согласии большинства нижней палаты, как то принято практически во всех европейских демократиях, а в субъективной неготовности верховной власти учитывать итоги думских выборов при проведении экономической и социальной политики. Как бы сильно ни расходилась Россия с теми правительствами, которые теперь стало принято называть глобалистскими, она невольно сближается именно с этим спектром западной политики характерным для ее системы недоверием к народному волеизъявлению, якобы всегда чреватым срывом в популизм. Левые и консервативно-демократические партии в постсоветской России никогда не имели шанса прийти к власти и самостоятельно руководить экономической политикой, создавая хотя бы иллюзию равных политических возможностей для всех граждан страны. Отсутствие внятной левой или консервативно-демократической экономической альтернативы компенсировалось зашкаливающими цифрами рейтинга доверия первых лиц государства.

Однако демпфер рейтинга в какой-то момент перестает работать, недовольство усиливается, что рано или поздно будет использовано теми или иными сегментами несистемной оппозиции в целях радикальной трансформации всей политической системы.

В этой ситуации уже бесполезно взывать к памяти «крымского консенсуса» и предлагать мягкий вариант реформирования системы, основанный на полном доверии к верховной власти и почти соборном единении вокруг нее. По идее нужна серьезная «прокрымская», но при этом демократическая оппозиция, которая могла бы – в критический для системы момент – перехватить у оппозиции несистемной лидерство над недовольными массами. Такая оппозиция могла бы стать для власти своего рода страховкой от проявления на политической сцене резко антисистемных сил, с их жаждой мести и реванша за упущенные «девяностые». Однако нельзя сказать, что есть много претендентов рискнуть занять эту вакантную нишу.

Если стране все-таки удастся пройти через горнило нынешних испытаний, и «долгое государство Путина», по выражению одного популярного автора, сможет справиться с угрозой падения цифр доверия, то, безусловно, все рецепты славянофильства, а точнее глубинные установки, лежащие в основе этих рецептов, снова окажутся актуальными. И в этом «долгом государстве» особую почетную роль будет играть российское Федеральное собрание, обе его палаты, которые смогут оказывать гораздо более эффективное воздействие на курс исполнительной власти. Следует исходить из того положения, уже доказанного российской историографией, что отечественный консерватизм призван был стать наиболее эффективным штурманом российской модернизации, и его модернизационный потенциал до сих пор не исчерпан.

Источник: Русская Idea

Tags: Россия, идеология, политика, русская философия
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments