charodeyy (charodeyy) wrote,
charodeyy
charodeyy

Categories:

«На край земли заброшена горсть нашего народа…»: к 165-летию обороны Камчатки

Самый большой полуостров дальневосточной России лежит, без преувеличения, за тридевять земель от берегов Англии и Франции. Но в позапрошлом столетии именно эти державы попытались атаковать камчатскую столицу — Петропавловск. Прошлое Камчатки знало походы казаков и жестокие первобытные войны коряков и чукчей, уже в XX веке совсем рядом с берегами Камчатки бушевала Вторая мировая война. Но никогда в истории полуострова — ни до, ни после августа 1854 года — не было битвы крупнее и ожесточённее.




В ней, среди прочих, погибнут и британский адмирал, и русский князь, потомок Чингисхана. Ровно 165 лет назад небольшой гарнизон Петропавловска вступил в схватку с англо-французской эскадрой, и эта битва за Камчатку до сих пор полна загадок.

Август 1854 года на Камчатке начался холодными дождями и туманами, но к исходу месяца на полуостров вновь вернулись солнце и лето. В Петропавловске — в официальных документах той эпохи он именовался «Петропавловский порт» — к тому времени войну ждали уже давно, с весны. И все обитатели камчатской столицы привыкли к этому ежедневному предчувствию близкой беды и возможной смерти. В середине августа офицеры гарнизона и немногие грамотные обитатели Петропавловска развлекались любительской постановкой пьесы Гоголя «Ревизор». Распределили роли, шли репетиции — всё как в обычной мирной жизни, с одним маленьким отличием… «Было много весёлых, шумных суждений и шуток. Распределили роли, все остались довольны. Назначили даже на главные роли по два кандидата, говоря: убьют одного, другой заменит…» — записала в дневнике Юлия Завойко, жена военного губернатора Камчатки.



Юлия Егоровна Завойко, урождённая баронесса Врангель, в те дни была озабочена не только близкой войной, но и сугубо бытовыми проблемами. Ведь 35-летняя супруга камчатского губернатора была матерью девятерых детей! Старшим двойняшкам к тому времени шёл тринадцатый год, а самой младшей едва исполнилось четыре месяца. Камчатка той эпохи критически зависела от прихода парусников с продовольствием — не появятся они летом, и долгой зимой из еды закончится всё, кроме местной рыбы. «Собаки воют да воют, а судно таки не идёт, ведь мука да сахар скоро на мель посадят!» — вспоминала позднее Юлия Завойко слова старого матроса Кирилла, слуги в губернаторском доме, сказанные в том августе.

По поверью обитателей Петропавловского порта, местные собаки всегда выли накануне прихода новых кораблей в Авачинскую гавань. О той битве, начавшейся в августе 1854 года, мемуары и записи оставили множество мужчин — офицеров России, Англии и Франции — и только одна женщина, Юлия Завойко. Блестяще образованная дочь столичного профессора, волей судьбы попавшая на Дальний Восток вслед за мужем, она написала короткие, но очень яркие «Воспоминания о Камчатке и Амуре», позволяющие нам и сегодня, спустя 165 лет, взглянуть на ту битву глазами жены и матери.

Первые минуты пришедшей на Камчатку войны описаны ею просто и оттого очень жизненно. Эти строки волнуют и сквозь столетия: «17 августа утром мои старшие дети, Жора 12, Стёпа 10 лет, принялись со мною за урок истории; Паша занимается чистописанием; Маша и Катя, 7 и 6 лет, шьют подле меня. Гувернантки у меня нет, и дети всегда со мною. Вот возникает в двери седая голова Кирилла с таинственным шёпотом: „Сударыня, судно в море…“ Через несколько минут сигнал: неприятельская эскадра! Не могу выразить страшного чувства, стеснившего моё сердце при этом известии. Дети растерянно бегали взад и вперёд. Кирилл стоял подле и усиленно сморкался. В трудные минуты я привыкла молиться, теперь не могла. Мысли замерли». «Ничего подобного Авачинской губе не встречал…»

Ровно 165 лет назад боевые корабли Англии и Франции с десантом на борту появились у камчатских берегов, чтобы ликвидировать русское присутствие в Петропавловске. Дальневосточный полуостров стал элементом большой стратегии — давно бушевавшая за тысячи вёрст Крымская война наконец пришла на Камчатку.

По свидетельству всех очевидцев, Авачинская бухта — или, как её чаще называли, Авачинская губа — была самой лучшей гаванью в северной части Тихого океана. «Я много видел портов в России и в Европе, но ничего подобного Авачинской губе не встречал…» — писал губернатор Восточной Сибири Николай Муравьёв (будущий Муравьёв-Амурский), посетивший Петропавловск за пять лет до войны, в 1849 году. Прекрасная гавань имела один недостаток — слишком далеко от остальной России. Снабжение Петропавловска и всей Камчатки шло либо через порт Охотск, куда также приходилось с трудом пробираться от реки Лены через тысячу вёрст дикой тайги, либо при помощи кругосветных экспедиций вокруг Африки или Южной Америки. К моменту начала Крымской войны русский флот совершил десятки таких плаваний через весь земной шар от Петербурга до Камчатки и обратно, но по стоимости и сложности подготовки подобный поход — моряки той эпохи чаще говорили «вояж» — был вполне сопоставим с космическим полётом наших дней.

Губернатор Восточной Сибири накануне войны сделал немало для обустройства Петропавловского порта, но он всё ещё оставался небольшим посёлком — 116 жилых избушек и полторы тысячи обитателей. В Великороссии и даже в Сибири иные деревни были больше и многолюднее. Любопытно, что по переписи 1852 года в Петропавловске жило 1177 мужчин и всего 416 женщин — столица огромной Камчатки для половины населения являлась лишь местом временной службы. Гарнизон лучшего тихоокеанского порта насчитывал всего две сотни бойцов — достаточно для охраны, но катастрофически мало для обороны. Впрочем, в эпоху парусного флота столицу Камчатки защищала сама природа — полностью зависящие от ветра корабли тратили порою несколько суток, чтобы пересечь Авачинскую губу и войти в располагавшуюся на её восточном берегу, хорошо укрытую от любых штормов Петропавловскую гавань. В таких условиях небольшой гарнизон и десяток пушек могли отбить вражеское вторжение.

Однако к середине XIX века технический прогресс всё больше менял искусство войны — не зависящие от ветра боевые пароходы уже могли легко преодолеть природную защиту Петропавловска. Особенно опасным положение далёкой и малолюдной Камчатки становилось в случае конфликта с Англией и Францией, которые тогда имели самые мощные и современные военно-морские силы. К тому же Британия располагала многочисленными базами флота по всему Тихоокеанскому региону, от Австралии до Канады. Восточносибирский губернатор Муравьёв тогда предложил в Петербурге проект устройства настоящей крепости на берегах Авачинской губы в три сотни пушек. Царь Николай I и его министры назвали этот замысел «мечтой» и «сказкой» — слишком уж дорогим выходило военное строительство на самых дальних рубежах Российской империи.

И всё же восточносибирский губернатор Николай Муравьёв не оставил Камчатку без помощи. Ради защиты полуострова накануне большой войны с Англией и Францией он даже пошёл на риск открытого конфликта с соседним Китаем. В мае 1854 года большой караван речных барж во главе с самим губернатором Муравьёвым двинулся из Забайкалья вниз по Амуру, оба берега которого в ту эпоху ещё официально считались китайскими. В авангарде «амурского сплава» шёл первый русский пароход, построенный на Дальнем Востоке. Главной целью рискованной затеи была именно доставка военных припасов и подкреплений на Камчатку — спорный Амур для этого был куда удобнее, чем таёжные тропы от Якутска к берегам Охотского моря.

Любопытно, что сапоги и мундиры для будущих защитников Камчатки накануне «амурского сплава» пошили не за счёт казны, а на пожертвование иркутского купца Степана Соловьёва, одного из первых приамурских золотопромышленников. Три сотни солдат, направленных в помощь Камчатке, покинули Забайкалье в мае, к исходу июня они уже достигли устья Амура, откуда небольшой транспортный корабль «Двина» целый месяц вёз их к Петропавловску. Весь путь от берегов забайкальской реки Шилки до Камчатки занял 71 день — по меркам той эпохи просто стремительно! Любые иные пути — через тайгу в порт Охотска или морем вокруг света — занимали в разы больше времени.

Командир прибывших в августе 1854 года на Камчатку солдат, капитан Александр Арбузов, не был чужд далёкому полуострову — его отец когда-то участвовал в первой кругосветной экспедиции Крузенштерна. Позднее капитан Арбузов вспоминал, что морской путь от устья Амура в Петропавловск тоже был нелёгким: «Огромное число людей на небольшом транспорте пользовалось весьма тесным помещением. В течение 35-дневного плавания продовольствие было весьма скудное, а под конец дошло до того, что питались сметёнными крошками от сухарей и самым незначительным количеством дождевой воды, собираемой с парусов, растянутых по верхней палубе…»

Приплывшее от Амура подкрепление лишь на три недели опередило вражескую эскадру. К счастью для Камчатки, немного ранее солдат капитана Арбузова в Петропавловске появился ещё один совершенно неожиданный резерв, пришедший с противоположной от Амура стороны света, — фрегат «Аврора». У нас всем известен стоящий в Петербурге крейсер с этим именем, прославившийся в истории революции. Но своё имя знаменитый крейсер «Аврора» получил именно в честь 44-пушечного фрегата, в первый день июля 1854 года появившегося у берегов Камчатки. Балтийское море фрегат «Аврора» покинул одиннадцатью месяцами ранее, и всё это время шёл под парусами вокруг света. Когда парусник с великим трудом прошёл штормящие воды между Южной Америкой и Антарктидой, то в перуанском порту Кальяо его капитан Иван Изыльметьев узнал, что Россия уже стоит на грани войны с Англией и Францией. Но пугало не это известие, а совсем другое — в том же порту, борт о борт с «Авророй», стояли корабли английской Тихоокеанской эскадры…

Возглавлявший британские силы адмирал Дэвид Прайс тоже хорошо знал о близкой войне — курьера с известием о её начале ожидали в перуанском порту со дня на день. Русский капитан и британский адмирал в те минуты не ведали лишь одного — в бой друг с другом им придётся вступить не у берегов Южной Америки, а спустя несколько месяцев на другой стороне Тихого океана, у побережья Камчатки. Пока же будущие противники, столкнувшись в перуанском порту, чинно приветствовали друг друга, соблюдая вежливость и все международные формальности. Адмирал Прайс рассматривал возможность захватить «Аврору», пользуясь превосходством сил, но не решился атаковать без официального известия о начале войны. Капитан Иван Изыльметьев понимал, что «Аврора» ежеминутно рискует, находясь рядом с английской эскадрой. Он принял решение как можно скорее покинуть берега Перу, не закончив ремонт после тяжелого морского перехода вокруг Южной Америки.

«Аврора» ушла из-под носа британских кораблей ловким манёвром — ранним утром, пользуясь густым туманом, матросы на гребных шлюпках незаметно отбуксировали фрегат из перуанской гавани. Переход через Тихий океан без подготовки и отдыха дался экипажу «Авроры» очень тяжело. К тому же парусник попал в полосу сплошных штормов. «При огромном океанском волнении фрегат часто черпал бортами, вода попадала в батарейную палубу, проходила в жилую, так что команде не оставалось места, где бы укрыться от сырости…» — вспоминал капитан Изыльметьев.

Изначально «Аврора» имела приказ идти к устью Амура, но два месяца штормов посреди Тихого океана привели к массовым болезням в экипаже. Тринадцать человек похоронили прямо в морской пучине, и капитан Изыльметьев принял решение остановиться для ремонта и отдыха на Камчатке. Так Петропавловск накануне войны получил неожиданное подкрепление, а фрегат «Аврора» стал последним в истории русским кораблём, который прошёл вокруг света исключительно под парусами.

Всего в столице Камчатки тогда собралось около восьми сотен военных — прежний гарнизон, экипаж фрегата «Аврора» и подкрепления, прибывшие от устья Амура. Всех солдат, привезённых из Забайкалья на Камчатку, официально зачислили в матросы. Петропавловску повезло, что среди этих забайкальских новобранцев, наскоро перелицованных из пехотинцев в моряки, было немало таёжных охотников — они ещё плохо знали военную службу, но с детства умели отлично стрелять.

От устья Амура, вместе с солдатами капитана Арбузова, тем летом 1854 года прибыл на Камчатку лейтенант Дмитрий Максутов. В Петропавловске 22-летний лейтенант, приплывший с запада, неожиданно встретил приплывшего с востока родного брата — Александра Максутова. Будучи старше на два года, тот служил лейтенантом на фрегате «Аврора». Так на Камчатке в разгар подготовки к войне оказались аж два князя — братья Максутовы принадлежали к древнему аристократическому роду, их предки были ханами Золотой Орды и потомками самого Чингисхана.

Впрочем, к середине XIX века ханы, ставшие православными князьями, не только обрусели, но и обеднели. Юные князья Максутовы в лейтенантских чинах поместий не имели и жили только службой. Во время «амурского сплава» князь Дмитрий прилежно строил коровники для первых крестьян-переселенцев. В Петропавловске князья Максутовы удивили местных обитателей не столько высоким титулом, сколько иным — они оказались двоюродными братьями Юлии Завойко, жены камчатского губернатора. Ранее родственники не были знакомы — братья учились в Петербурге, а Юлия жила со своим мужем, Василием Степановичем Завойко, на Дальнем Востоке.

Губернатор Камчатки прежде много лет служил в Российско-Американской компании, обустраивая порты Охотского моря. Так что братья познакомились с двоюродной сестрой буквально накануне войны. Позднее Юлия Завойко вспоминала, как в ожидании боёв юный Александр Максутов как-то сказал ей, матери девятерых детей и супруге начальника обороны: «Если нужна жертва за избавление всех в Петропавловске, пусть бы жребий пал на меня или брата, нас у отца шестеро — убьют одного, пятеро ему останется. Но что будет, если смерть сразит отца такой многочисленной семьи…»

Произнося это невольное пророчество, лейтенант не мог знать, что вскоре получит смертельную рану осколком вражеского ядра — навсегда останется 24-летним и единственным носителем княжеского титула, похороненным в камчатской земле.

И вот пришёл день, который на Камчатке тем летом давно ждали. Около часу дня у берегов Авачинской губы заметили неизвестные корабли. То была объединённая эскадра англичан и французов под командованием адмирала Прайса, недавно упустившего «Аврору» в перуанском порту.



Британский адмирал начал с хитрости, противоречащей всем нормам войны, — его эскадра шла без государственных флагов, а отправленный в авангард для разведки пароход поднял флаг США. Защитники Камчатки такой маскировкой не обманулись и приготовились к бою. Благодаря надрывной работе в предыдущие месяцы вокруг Петропавловского порта возвели шесть батарей, для чего даже сняли часть пушек с «Авроры». Конечно, этим укреплениям было далеко до одетых в гранит бастионов одноимённой Петропавловской крепости в Петербурге, но 36 пушек на берегу и пушки стоявших в гавани фрегата «Аврора» и транспорта «Двина» делали столицу Камчатки нелёгкой целью для атаки.

Однако противник в три раза превосходил силы защитников Петропавловска по количеству пушек и личного состава. В городе тогда собрали для защиты всех мужчин, лишь женщины и дети отправились за сопки, куда не могли долетать ядра вражеских кораблей. Даже солдатские сыновья, подростки 14−17 лет, выполняли на береговых батареях обязанности «кокорщиков», подносчиков пороховых зарядов-«кокров».

Василий Завойко, начальник Камчатки, обратился к её защитникам с приказом — накануне смертельного боя официальный документ вышел почти лирическим: «Сюда на край земли заброшена горсть нашего народа. У нас мало войск, нет хлеба и пока не от кого ждать помощи. Но мы должны помнить, что мы русские люди и родина требует от нас выполнить долг. …Я пребываю в твёрдой решимости, как бы ни многочислен был враг, сделать для защиты порта и чести русского оружия всё, что в силах человеческих возможно…»

Жене, матери его девятерых детей, Василий Завойко отправил краткую записку: «Мы их разобьём. Останусь жив — увидимся, не останусь — Бог так велел. Царь детей не оставит, а ты сохрани их, чтоб они были люди честные и служили Отечеству».

Когда вражеские корабли отошли на противоположную сторону Авачинской губы, защитники Петропавловска принялись восстанавливать разрушенные батареи и чинить повреждённые орудия. Работали всю ночь, и уже к утру следующего дня противника ждало всего на три пушки меньше, чем накануне первого боя. Василий Завойко едва успел написать жене короткую записку: «Бог милостив, я жив и не ранен…».

Новую попытку штурма ждали с минуты на минуту, но англичане и французы отсутствовали три дня. Возглавившие эскадру после смерти адмирала Прайса британский капитан Фредерик Николсон и французский контр-адмирал Огюст Фебврье-Деспуант потратили это время не только на выяснение отношений и починку повреждённых кораблей.

В одной из бухточек Авачинской губы британцам повезло наткнуться на американцев — давно живших в Петропавловске беглых матросов с китобойных и купеческих судов. Они подробно рассказали о расположении русских батарей и об удобных подходах к городу с суши. Если ранее атака на Петропавловск велась с юга, то на основе новых данных капитан Николсон спланировал штурм и высадку десанта с северного направления. Хотя французский контр-адмирал был против, англичане сумели настоять на выполнении своего плана.

Вечер накануне решающего боя описал 19-летний мичман с фрегата «Аврора» Николай Фесун: «Всё заставляло предполагать, что назавтра неприятель предпримет что-нибудь решительное. Со своей стороны мы были совершенно готовы и, решив умирать, а не отступать ни шагу, ждали сражения как средства покончить дело разом. Вечер был прекрасен — такой, как редко бывает на Камчатке. Офицеры провели его в разговорах, в воспоминаниях о далёком Петербурге, о родных, о близких… Все были спокойны, так спокойны, что, видя эти весёлые физиономии, этих полных здоровья и силы людей, трудно было верить, что многие из них готовятся завтра на смерть, трудно было верить, что многие, многие проводят свой последний вечер…»

Тем же вечером 4 сентября всего в двух верстах солёной воды от русских позиций на палубах английских и французских кораблей точно так же готовились к завтрашней смерти. Эдуард Ванеку, офицер с французского брига «Облигадо», так вспоминал те минуты: «Военный корабль накануне битвы имеет свою характерную физиономию, которая удивит только того, кто знает матроса лишь по его грубой наружности, а не по духу… Экипажи с жаром приняли известие о высадке, готовые стать лицом к лицу с врагом. Вечером, по окончании подготовки к бою, матросы сгруппировались на палубе и долго, долго слышались трогательные поручения на случай смерти, простые и наивные завещания. Помню, как один молодой юнга писал письмо матери при слабом свете фонаря. Несчастное дитя стал одною из первых жертв следующего дня…

Ночь быстро прошла. В четыре часа утра 5 сентября 1854 года начался новый штурм камчатской столицы. Если при первой попытке, четырьмя днями ранее, главную роль сыграла батарея Дмитрия Максутова, то на этот раз под самый жестокий обстрел попала батарея его брата Александра. В документах защитников Камчатки она известна как батарея № 3. Ответными выстрелами русские даже сбили британский флаг с английского флагманского фрегата «Президент».

Но вскоре огонь превосходящего числа вражеских пушек стал невыносим. Василий Завойко писал позднее: «Команда, осыпанная ядрами и лишившаяся уже многих убитыми и ранеными, дрогнула; она состояла наполовину из молодых солдат, едва привыкших управляться с орудиями. Командир батареи князь Максутов бросился к орудию и начал сам заряжать его; это подействовало на команду; батарея, поддержанная геройским мужеством командира, продолжала гибельный для неприятеля огонь и утопила одну шлюпку с десантом. Князь Максутов сам наводил орудия до тех пор, пока не пал с оторванной рукой…»

24-летний лейтенант Максутов потерял левую руку в буквальном смысле слова — она осталась на земле рядом с разбитыми пушками, когда смертельно раненного князя уносили в тыл. Сменить князя в качестве командира батареи № 3 отправился 19-летний мичман Николай Фесун, он писал ужасную картину: «Не было аршина земли, куда не попало бы ядро… Станки пушек перебиты, платформы засыпаны землёй и обломками, одно орудие с оторванным дулом, три других не могут действовать; более половины артиллерийской прислуги ранены и убиты… Подхожу к оставшемуся орудию, прислуга его идёт за мной, но и неприятель не зевал, он делает залп за залпом, в несколько секунд оно подбито, некоторые ранены обломками, и все мы в полном смысле слова осыпаны землёй…»

Упорно держалась и самая северная батарея, командир которой Василий Кораллов не покинул позицию и после тяжёлой контузии. Его пришлось силой отрывать от опрокинутых вражескими ядрами орудий, чтобы увести в лазарет. Лондонская газета The Times в ноябре того же 1854 года, когда вести с другого конца света наконец достигнут европейских столиц, со слов участвовавших в том бою английских и французских офицеров так напишет о защитниках Петропавловска. «Многие из них были надвое разорваны ядрами с кораблей — куски их тел были видны разлетающимися по воздуху над батареями, и нужно признать, что они дрались расчётливо, с предельной храбростью…»

Упорно держалась и самая северная батарея, командир которой Василий Кораллов не покинул позицию и после тяжёлой контузии. Его пришлось силой отрывать от опрокинутых вражескими ядрами орудий, чтобы увести в лазарет. Лондонская газета The Times в ноябре того же 1854 года, когда вести с другого конца света наконец достигнут европейских столиц, со слов участвовавших в том бою английских и французских офицеров так напишет о защитниках Петропавловска. «Многие из них были надвое разорваны ядрами с кораблей — куски их тел были видны разлетающимися по воздуху над батареями, и нужно признать, что они дрались расчётливо, с предельной храбростью…».

Две батареи, разрушенные огнём с моря, позволили семи сотням матросов и морских пехотинцев с англо-французской эскадры высадиться на берег. Неприятель ступил на землю Камчатки около восьми утра. Произошло это у Култучного озера — сегодня оно расположено фактически в центре камчатской столицы, а 165 лет назад лежало к северу от Петропавловска. От озера шёл удобный путь к городу и гавани мимо подножия Никольской сопки — вражескому десанту оставалось лишь несколько сотен метров до городских улиц.

К счастью, расположение батарей вокруг Петропавловска было хорошо продумано, и на кратчайшем пути к городу десант, обходящий Никольскую сопку, встретил огонь пушек, не подавленных обстрелом с моря. На пути неприятеля встало и единственное в городе полевое орудие, которым управляли камчатские казаки. Однако вскоре ответный огонь дальнобойных нарезных ружей англичан убил и ранил почти всю команду полевой пушки.

Когда казачье орудие меняло позицию, приметную белую лошадь в упряжке ранила в глаз британская пуля. Благодаря многочисленным документам и мемуарам XIX века мы знаем многие, даже мелкие детали того боя — удачный выстрел в лошадь сделал Уильям Ашкрофт, командовавший группой десантников с британского парохода. Обезумевшая от раны лошадь затащила казачью пушку в канаву. Алексей Карандашев, единственный уцелевший из расчёта, принялся в одиночку вытаскивать и заряжать её. Через несколько мгновений казак сам был ранен, но сумел произвести удачный выстрел прямо в гущу наступающей колонны неприятеля.

В Петропавловске не хватало боевых припасов, и казачья пушка в качестве картечи стреляла рублеными гвоздями. «У одного бедняги картечиной вырвало живот» — вспоминал последствия выстрела казака Карандашева британский лейтенант с фрегата «Президент» Джордж Палмер, участник той атаки. Наступление англичан и французов по кратчайшему пути к городу было сорвано, и тогда десантники двинулись в сторону Петропавловска через покрытую деревьями и кустарником высокую сопку. Вершину Никольской сопки защищали полсотни солдат и 15 добровольцев из местных жителей, которыми командовал городской полицмейстер. Они сумели подстрелить десяток атакующих, но при виде превосходящих сил противника отступили.

К девяти часам утра 5 сентября 1854 года сложилась критическая обстановка — неприятель занял вершину Никольской сопки, с которой открывался вид на город и гавань. Нарезные ружья позволили английским и французским пехотинцам обстреливать улицы Петропавловска и палубу находившегося в гавани фрегата «Аврора». Далее счёт шёл буквально на минуты — сумей неприятель укрепиться на Никольской сопке, господствующей над городом, участь Петропавловска могла быть решена.

Командовавшие обороной Василий Завойко, Александр Арбузов и Иван Изыльметьев бросили в контратаку всех, кого сумели быстро собрать на фрегате, у батарей и в городе. Количество русских, спешивших в те минуты к Никольской сопке, было едва ли больше, чем вражеских десантников, скорее даже меньше. Как вспоминал те мгновения боя юный мичман Николай Фесун, «…у всех была одна общая и хорошо известная цель: во что бы ни стало сбить с горы неприятеля; числа его тогда хорошенько не знали, но каждый последний матрос вполне понимал одно, что французам с англичанами оставаться там, где они были, — не приходится!»

На склонах Никольской сопки, посреди камней и кустарников, вспыхнул короткий и почти хаотичный бой. Русские группами спешили с разных направлений к вершине, англичане и французы в процессе высадки и наступления так же смешались. Хаоса добавила пестрота мундиров — матросы с «Авроры» носили красные форменные рубахи, французы в горячке боя путали их с алыми мундирами британских морских пехотинцев, а синие рубахи и фуражки матросов камчатского гарнизона в запале схватки легко было принять за синие мундиры французских солдат. Повсюду вспыхивавшие перестрелки то и дело сменялись короткими штыковыми схватками.

Среди десятков рядовых бойцов, отличившихся в схватке за Никольскую сопку и перечисленных в официальном рапорте начальника Камчатки, упоминаются не только славянские имена. «Матрос Халит Саитов, отбиваясь от наскочившей на него толпы английских солдат, троих положил на месте. Матрос Бикней Диндубаев, будучи ранен пулею, продолжал сражаться… Унтер-офицер Абубакиров имел четыре раны, хотя и лёгких, но из которых кровь лилась ручьями; я его сам перевязывал, а он отправился снова в дело!..» — вспоминал позднее Василий Завойко.

Потеряв командира самой боеспособной части десанта, противник стал отступать. Вскоре отступление переросло в бегство. Позднее сам командующий обороной Василий Завойко подчёркивал нервный хаос и запал того боя: «Казалось, минуты наши сочтены… Что было, никто не знает. Опомнились: груды тел, мы в крови, как в луже. Неприятель бежит и знамя нам своё оставил»

Русские преследовали англичан и французов до побережья, стреляли в отступающих с гребня Никольской сопки. «Страшное зрелище было перед глазами, — вспоминал Николай Фесун, — по грудь, по подбородок в воде французы и англичане спешили к своим катерам и баркасам, таща на плечах раненых и убитых…»

Многие из отступающих в панике бросались к берегу прямо по отвесным склонам и обрывам сопки. Уильям Ашкрофт, сержант с британского парохода, так вспоминал те минуты: «Обратный путь к берегу подразумевал скатиться с крутого холма, а в моём случае — прыжок с высоты, затормозив падение мушкетом. При этом штык сорвало с мушкета, а большой палец на руке вывернуло назад… Это было побоище. Я доплыл до баркаса, где наш лейтенант с гребцом втянули меня на борт, и в следующий миг пуля пробила гребцу голову. Когда мы вернулись на корабль, мой брат, находившийся там, не узнал меня — я был весь в крови…»

Британские и французские корабли огнём с моря пытались прикрыть отступление, но их ядра не могли остановить рассыпавшихся по Никольской сопке русских стрелков. Впрочем, наши потери тоже были велики — среди прочих погиб разменявший седьмой десяток лет доброволец Гавриил Тимофеевич Дурынин, самый старший по возрасту из защитников Петропавловска. Потомок казаков-первопроходцев и коренных обитателей полуострова, он был отличным охотником — за всю жизнь добыл в камчатской тайге более сорока медведей. Но схватка за Никольскую сопку оказалась опасней медвежьей охоты… К полудню бой закончился, выстрелы стихли. Бегство десанта, понесшего большие потери особенно среди офицеров, означало крах любых попыток захватить Петропавловск в текущем году — у противника не оставалось уже ни сил, ни времени для повторного штурма. Ведь с началом сентября в северной части Тихого океана приближалось время осенней непогоды, и англо-французской эскадре надо было успеть вернуться в родные гавани от ставших страшными берегов Камчатки.

Утром 8 сентября 1854 года вражеские корабли бесславно покинули Авачинский залив. К тому времени русские на берегу с воинскими почестями похоронили своих и чужих павших — две братские могилы появились у восточного подножия Никольской сопки, там, где ныне стоит памятная часовня, а в минуты боя 5 сентября располагался штаб Василия Завойко. Общее впечатление защитников города при виде бесславного отступления превосходящих сил англо-французской эскадры ёмко выразил юный мичман Николай Фесун: «Признаться, нам долго не хотелось верить, мы боялись, не обманывают ли нас глаза наши, но это было так. Петропавловский порт освобождён от блокады, город спасён, мы победили».

Спустя годы Юлия Завойко, супруга начальника Камчатки, с человеческим сочувствием писала в мемуарах о погибших врагах, навеки погребённых у камчатских берегов: «Жестокая судьба! Двое офицеров были юноши, едва вышедшие из детских лет. Несчастные их матери, не суждено вам обнять дорогих сыновей; спят они вечным сном на чужбине!..»

В тот день, когда англо-французская эскадра ушла от берегов Камчатки, Юлия Завойко, оставив детей на таёжном хуторе, поспешила вернуться в Петропавловск.

«У входа в город меня встретил муж, — вспоминала она. — Не стану описывать это свидание, всё равно и четверти не скажешь того, что чувствовалось…» В своём доме жена губернатора обнаружила следы вражеского обстрела — осколки пробили потолок в спальне.

Отступление вражеских кораблей не означало конца смертей — в лазарете продолжали умирать тяжелораненые. Через несколько дней скончался 24-летний Александр Максутов. По воспоминаниям очевидцев, первое время после потери руки была надежда на выздоровление, юный князь вместе со всеми радовался победе. Но потом началась, как тогда говорили, «горячка» — ведь в ту эпоху медицина ещё не имела ни обезболивающих, ни антибиотиков. Рядом с князем в лазарете с таким же ранением лежал Матвей Хромовских, 14-летний сын солдата из гарнизона Петропавловска. Осколки вражеских ядер оторвали ему левую руку и палец правой, когда солдатский сын во время боя подносил пороховые заряды к пушкам. Мальчик после потери руки выжил, юноша — нет. Александра Максутова похоронили у склонов всё той же Никольской сопки, на кладбище Петропавловского порта.

Спустя два дня после похорон его младший брат Дмитрий покинул Камчатку, отправившись с донесением о победе прямо в Петербург. Даже вдали от войны его путь через дебри Дальнего Востока не был безопасным и лёгким — уцелевший под вражескими ядрами и пулями юный князь, спешивший с радостной вестью в столицу, едва не погиб в тайге, провалившись под лёд на реке Мая, там, где сегодня смыкаются границы Якутии и Хабаровского края.

Гонец с Камчатки достиг Петербурга в последний день осени 1854 года. Весть о победе «на краю земли» всколыхнула тогда всю Россию, ведь на других театрах военных действий, на Балтике и в Крыму, атаки неприятеля продолжались без столь очевидных побед нашего оружия. Настроение российского общества тех дней ёмко выразил Дмитрий Милютин, профессор академии Генерального штаба, а в последующем военный министр: «Известие об успешном отражении неприятеля на самой отдалённой окраине империи, на пункте, считавшемся почти беззащитным, было как бы мгновенным проблеском на тогдашнем мрачном горизонте». Даже открытые противники царского самодержавия не могли не оценить подвиг камчатского гарнизона. Декабрист Иван Якушкин, много лет проведший ссыльным в Забайкалье, осенью 1854 года встречался с князем Максутовым, спешившим в Петербург. По итогам общения с участником «подвига при Аваче» ссыльный писал товарищам: «Известия из Крыма очень напоминают сказки Шахерезады, зато последнее известие, полученное из Камчатки, напоминает Илиаду… Беспримерна храбрость наших офицеров и нижних чинов… Неприятель потерпел полное поражение, английский адмирал был убит…» Совсем иное настроение по получении известий с камчатских берегов охватило столицы противника. «Впечатление в Лондоне и Париже от этого Петропавловского дела было убийственное… К потерям в этой войне против России привыкли, но к поражениям не привыкли. В Англии не только чернили память покончившего с собой адмирала Прайса, но лишили каких бы то ни было знаков отличия за эту тяжелую камчатскую кампанию всех офицеров, в ней участвовавших. В прессе о Петропавловском деле или не говорили вовсе, или говорили с плохо скрываемым раздражением…» — писал позднее наш лучший военный историк XX века Евгений Тарле. Лишь спустя два года по окончании Крымской войны в Париже опубликовали откровенный рассказ французского офицера, участвовавшего в боях на Камчатке. И вот как вчерашний враг писал о тех, кто отразил его попытки атаковать наши дальневосточные рубежи: «Ожидая европейскую эскадру на самых далёких пределах Сибири, сопротивляясь её атакам на этом берегу, где никогда ещё не гремела европейская пушка, защитники Петропавловска доказали, что русские умеют сражаться — и сражаться счастливо. Они имеют право ждать, что их имена будут сохранены в летописях…»

Источник: DV
Tags: Дальний Восток, Российская Империя, Россия, русские победы, русские рубежи, русский характер
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments