charodeyy (charodeyy) wrote,
charodeyy
charodeyy

Categories:

В Рождественскую ночь

Наступал и уже проходил Сочельник. 12–й батальон сидел второй день в окопах в деревне, которая одним краем заходила в лес. Часть деревни была в руках германцев, другая – в наших. Только что кончилась перестрелка; несколько человек убитых и раненых лежали неприбранными, и в воздухе вместе с облаками дыма висела какая-то томительная тишина.

Изредка разрывалась где–нибудь шрапнель, и нет–нет да слышался резкий свист пули. Короткие стоны, крик… И опять все стихало. Но чем ближе к ночи, тем и эти отдельные выстрелы становились реже. Темнело. Лес молчал и точно хмурился. И люди молчали тоже. Приближалась Рождественская ночь.



Там, несколько более в тылу, всё–таки походило на праздник. В помещении дивизии смастерили ёлку, украсили её цветными фонарями, осветили электричеством. Там была праздничная всенощная, раздавались подарки солдатам. И на перевязочном пункте, в госпитале тоже ёлка, тоже чувствуется праздник. Но здесь, в передовой линии окопов, где нельзя не только петь, но даже говорить громко, здесь темно, сыро, буднично. И солдатам не хочется говорить… Не хочется вспоминать о том, что теперь происходит далеко–далеко от них. Но воспоминания лезут в голову сами собой, и от них больнее и грустнее становится на сердце.

Вспоминаются небольшие сельские церкви с массой огней в эту Рождественскую ночь, вспоминаются отрывки святых песнопений, евангельское чтение о родившемся Младенце Христе, вспоминаются милые, дорогие лица жён, матерей, отцов, ребят… Где-то там, далеко, далеко… Как-то здесь приведет Бог встретить светлую ночь? Еще темнее стало кругом; на небе, робко мигая, заискрилась звездочка.

– Вишь ты, звезда Рождественская… Слава Ти, Господи! – шепнул кто–то. Перекрестились и опять замолчали. Вот–вот атака начнётся. И вдруг эту тишину неожиданно прервал уже радостный, похожий на восклицание оживлённые шепот:

– Сестрица…братцы, сестрица пришла и батюшка! Да как это вы? Боязно здесь: стреляют совсем близко…

Лица у всех оживились, просветлели. К окопам действительно подходил священник в епитрахили и сестра милосердия с узелком в руках.

Сестра Максимова сегодня целый день была на ногах. Ещё совсем молоденькая, лет 20–ти, не больше, она вообще поражала всех своей энергией. С самого начала войны она работала на передовых позициях, и нельзя было никакими силами уговорить или заставить ее уйти отсюда. Иногда она работала целыми часами в сфере огня, и никогда ни одна пуля не задела её.

– Бог хранит сестрицу, потому она нам заместо матери… – говорили солдаты и любили её как–то особенно горячо и нежно.

Однажды в полевой лазарет, где она работала, принесли офицера, почти мальчика. Он был так тяжело ранен, что скончался прежде, чем ему успели сделать перевязку. Сестра, однако, видела его ещё живым, и он узнал её. Так на её глазах и умер. Узнали потом, что это был её жених. Но она точно подавила своё горе; где и когда плакала она, никто не знал. Только после этого она уже вся отдалась заботам о раненых.

Сегодня, в сочельник, она умудрилась в своём лазарете устроить ёлку солдатикам. Украсили ёлку самым незатейливым способом; собрали всё блестящее, что только можно было собрать: жетоны, значки, темляки, погоны… У кого-то из офицеров нашлось печенье, у другого – несколько плиток шоколада. Всё пошло в дело, а больные радовались, как дети. В середине дня в лазарет привезли подарки, присланные из России. Роздали. Счастье было большое. Чем–то родным и милым повеяло от этих пёстрых кисетов, с любовью сшитых рубашек, вязаных фуфаек. В госпитале чувствовался праздник. Вечером должна была служиться всенощная. Но сестра ещё не успокоилась. С еловыми свежими ветками она ходила на братскую могилу. Вернулась оттуда с заплаканными глазами, но какая–то особенно светлая и радостная. Потом отыскала священника и повела в передовые окопы.

– Там целый батальон, батюшка. Пойдёмте! – Священник охотно пошёл. Её уговаривали остаться, его тоже. Но оба и слышать не хотели об этом.

И вот шли в такой темноте, что в десяти шагах ничего не было видно; шли под страхом быть убитыми шальной немецкой пулей, шли, боясь не только говорить, но даже дышать громко. И вот, наконец, добрались. Почти без слов, сестра быстро раздала кисеты солдатам. Батюшка благословил окоп. В один миг головы обнажились. Солдаты и офицеры столпились в кучу. И среди тёмного молчаливого леса, среди вековых, могучих, мохнатых елей, началась рождественская всенощная. Служили тихо, почти шёпотом. В темноте слышались чьи–то вздохи, рыдание, и в то же время было хорошо, торжественно. При слабом свете электрического фонаря священник читал евангелие, положив его на склонённые перед ним головы солдат, и раздельно звучали святые слова в тишине рождественской ночи.

Сестра стояла немного вдали, слушала, и эти слова падали на её молодое сердце, как живительная благодатная роса. Никогда не думала она, что на пороге смерти можно чувствовать себя так спокойно и радостно, никогда не думала, чтобы в такой обстановке пришлось ей встречать Рождественскую ночь. И вот теперь ей казалось, что никогда раньше она не радовалась празднику так, как радуется теперь, что никогда не чувствовала Бога так близко, как чувствует его здесь, в этой лесной чаще, в этих промёрзлых окопах. Её родная семья была разорена, их имение сожгли, отец был убит на войне, мать оказалась беженкой, из западного края попала в Самарскую губернию к женатому сыну; единственный родной человек, который был здесь, около «сестры», давно лежал в земле, – и всё–таки она чувствовала мир, радость, какое–то особенное, ни с чем не сравнимое счастье.

Она смотрела, как солдаты, смигивая слёзы, целовали крест у священника, как расходились потом по окопам, счастливые, успокоенные, согретые этой неожиданной молитвой, слышала, как благодарили священника и её за то, что они их вспомнили, и жизнь казалась ей прекрасной, полной смысла, и хотелось ещё и ещё сделать что–нибудь для этих дорогих и близких им людей… Порадовать их и самой порадоваться на их радость.

– С праздником, братцы! – поздравлял солдат священник. И они отвечали ему сдержанным гулом: покорно благодарим, батюшка… И тебя с праздником! Дай Бог здоровья! И сестрице тоже.

– Дай Бог нам, – сказал священник, – победить врага и в родной семье опять встречать Рождество Христово! А тем из нас, кого Господь призовёт к себе, дай Бог предстать пред Ним с чистым сердцем. Он перекрестился, перекрестились солдаты; медленным крестом осенила себя сестра. В лесу по–прежнему было темно и тихо: на морозном небе вспыхивали звезды.

– Батюшка, похоронить бы теперь нескольких; там по дороге, где мы шли, лежат тела, – обратилась сестра к священнику.

– Пойдёмте, как же…

Ещё раз осенив всех крестом, священник вышел из окопа. И вдруг резкий знакомый свист раздался в тишине святой ночи… просвистела пуля, за ней – другая, третья… И снова стихло всё. Наши ответили несколькими выстрелами. Казалось, как ураган, пронеслась над окопами смерть, и все вошло опять в свою колею. Но смерть вырвала несколько жизней. Трое солдат было убито, двое ранено. Около одного из них, тяжело стонавшего, лежала сестра. Пуля вошла ей в грудь. Священник, солдаты, офицеры, бросились к ней.

– Сестрица… родимая! Убили немцы проклятые. – как дети всхлипнули некоторые из солдат.

– Носилки бы… – сказал кто-то. Но священник, нагнувшись над раненой и глядя ей в лицо, покачал головой: – Не успеем.

Сестра открыла глаза, обвела всех медленным прощальным взглядом: – Дорогие, милые… до свиданья!..

Священник поспешно достал запасные Дары. Никто не проронил ни звука. Никто не смел плакать. Лицо умирающей было радостно и спокойно. Губы чуть–чуть шевелились.

– Слава в вышних Богу и на земле мир.. – долетело до чуткого уха священника.

– Не больно вам? – спросил он, ещё ближе наклоняясь к её лицу. – Хорошо, светло… слава Богу… - каким-то вздохом вырвалось у неё.

– Умерла. – сказал священник, перекрестился, и все перекрестились тоже. Опять просвистела немецкая пуля. На неё не обращали внимания. Она никого не задела. Стояли над сестрой и чувствовали, что чистая душа отошла теперь в тот мир, где пели небесные силы: «Слава в вышних Богу и на земле мир в человеках благоволение».

Журнал "Незабудка", декабрь 1916 года. Автор рассказа – широко известная в начале XX века русская духовная писательница Александра Фёдоровны Платонова, в иночестве – монахиня Анастасия (1884 – 1941). Убита коммунистами в застенке ГУЛАГа. Место погребения замечательной женщины, обратившей своими трудами к Богу души многих людей, неизвестно. Память исповедницы монахини Анастасии – 6/19 ноября.
Tags: Великая русская литература, Первая мировая война, Россия, войны, русские
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 1 comment