charodeyy (charodeyy) wrote,
charodeyy
charodeyy

Categories:

Патриотическая риторика как инструмент… революции

Патриотизм — понятие настолько же очевидное, насколько и бездонное. Кто-то мотивируется патриотизмом, отдавая себя Отечеству, для кого-то это основа для полного преобразования Отечества. Так случилось и в России в феврале 1917 года, когда псевдопатриотическая риторика стала главным секретом успеха революции.

К осени 1916 года положение российской либеральной оппозиции стало, мягко говоря, затруднительным. Ещё в начале Великой войны либералы по образцу союзников объявили в России “священное единение”, отложив политическую борьбу до окончания боевых действий (кто знал, что они могут затянуться более, чем на год?). Победа, достигнутая правительством с опорой на общественность, должна была, по мысли лидеров оппозиции, повлечь широкие внутренние преобразования. В новом прекрасном мире, созданном по франко-британскому лекалу, места реакции не осталось бы. Однако конфликт приобрёл неожиданно длительный характер — и это неизбежно влияло на стратегию оппозиции. Политическую активность необходимо было возобновлять — хотя бы в силу того, чтобы не утерять собственной субъектности. Так весной-летом 1915 года родилась тактика “патриотической тревоги”. Она базировалась на богатом личном опыте, извлечённом из трёх войн.



Пораженческая позиция времен русско-японской войны 1904–1905 годов позволила сколотить единый и широкий оппозиционный фронт под лозунгом “Долой самодержавие!”, выбить из власти существенные уступки, но не дала окончательной победы над ней. Самодержавие опиралось на армию, выстояло и перешло в контрнаступление. В начале Первой мировой войны единственной откровенно пораженческой силой стали большевики, однако уже осенью 1914 года их думская фракция в полном составе была уличена в антивоенной пропаганде и препровождена в Сибирь. Любая активность, которая дала бы повод к подозрению либералов в пораженчестве, была бы использована властью против них. Иное дело — активность псевдопатриотическая. Под этой вывеской критика режима была возможна уже летом 1915 года. Позитивный опыт у ветеранов оппозиционной активности имелся. Освободительная война 1877–1878 годов была инициирована общественными силами, велась во имя братьев-славян, но в конечном счёте должна была принести освобождение и самой России. Именно так мыслили вольноопределяющийся той войны Фёдор Родичев, сотрудник санитарного отряда Павел Милюков и многие другие молодые люди, ставшие в начале ХХ века лидерами российской оппозиции. Неудачи войны списывались на неумелые действия власти, победы связывались с активностью общественности.

Уже после международного Берлинского конгресса 1878 года, подведшего окончательные итоги русско-турецкой войне, мысль “мы воевали, а они (власть) нашу победу профукали” стала всеобщей. Самодержавие оказалось в общественной изоляции, а развернутая “Народной волей” “охота на императора” встречала в обществе едва ли не одобрение. Будущий лидер кадетской партии Иван Петрункевич даже пытался вести переговоры с народовольцами о координации общих оппозиционных усилий.

“Патриотическая тревога” 1915 года привела к существенному ослаблению военной цензуры, возобновлению полноценной деятельности Государственной думы, созданию Особых совещаний, в рамках которых общественные деятели были допущены к предварительному обсуждению важнейших министерских решений. Однако уже весной-летом 1916 года стало ясно, что оппозиция сама загоняет себя в ловушку. Разделение с правительством ответственности за конкретные деловые решения никак не способствовало росту собственной популярности. Этому вроде бы должна была служить декларация “Прогрессивного блока”, подписанная представителями оппозиционного парламентского большинства и требовавшая создания правительства общественного доверия. Однако единый список кандидатур фракции так и не смогли согласовать. В декларации содержался и список первоочередных законопроектов, принятие которых требовалось для обеспечения этого доверия — с их разработкой и согласованием в блоке также возникли проблемы. В результате декларация так и осталась декларацией. Но её эффект с течением времени неизбежно сходил на нет. Усиление социально-экономических проблем создавало дилемму: наращивать радикализм лозунгов или уступать политическую инициативу.

В сентябре 1916 года власть попыталась расколоть Прогрессивный блок, назначив на ключевой в правительстве пост министра внутренних дел выходца из самой оппозиции — думского зампреда Александра Протопопова. Он принадлежал к умеренному крылу блока и мог бы оказать влияние на его настроения. В этой ситуации радикалам необходимо было спасать единство парламентского большинства. В результате его неформальный лидер Павел Милюков пошёл на нестандартный шаг. При открытии думской сессии 1 ноября 1916 года им была произнесена знаменитая речь “Глупость или измена?”, в которой содержалось фактическое обвинение императрицы Александры Фёдоровны и премьер-министра Бориса Штюрмера в подготовке сепаратного мира с Германией. Слухи об этом ходили давно и усиливались по мере затягивания войны, Милюков лишь придал им официальное звучание. Единственной опорой ему были цитируемые им немецкие и швейцарские газеты, где содержались те же самые слухи.

Правительство на своём заседании приняло решение привлечь Милюкова за клевету, но осуществить это так и не отважилось. Военный и морской министры были направлены в Думу для демонстрации патриотического единения, но их появление было воспринято как раскол в Совете министров. Деморализованный престарелый премьер был отправлен в отставку. Его преемник Александр Трепов добился от союзников возможности предать огласке секретную Петроградскую конвенцию 1915 года, в соответствии с которой Константинополь и Проливы по окончании войны отходили России. Что могло быть лучшим доказательством отсутствия у правительства планов пойти на сепаратный мир? Трепов также соглашался на срочную разработку ряда законопроектов из декларации Прогрессивного блока. Однако правительственная декларация в Думе поддержки не нашла. Если власть уж была объявлена средоточием “тёмных сил”, то любые сделки с ней компрометировали саму оппозицию. Начав 1 ноября “штурм власти”, она становилась заложницей собственной стратегии. Власть должна была уйти — так или иначе.



Речь Милюкова не только укрепила единство блока. В поддержку его высказались многочисленные учреждения и общественные организации. Уже в это время в сторону оппозиции повернулись и настроения генералитета — в первую очередь, начальника штаба Ставки Алексеева и командующих фронтами. Думцы теперь воспринимались как лидеры патриотического лагеря, как люди, способные сформировать новое правительство и довести войну до победного конца. Думу поддерживали всероссийские структуры, созданные ещё в начале войны для помощи фронту — Земгор и военно-промышленные комитеты. Они объединяли деятелей местного самоуправления и промышленников, развивали активность в сфере снабжения и медицине, получая на это огромные правительственные средства без всякой отчётности. Фактический вклад в победу этих организаций был весьма скромный, однако власть тем самым покупала общественную лояльность. Тем не менее, это не помешало и Земгору, и военно-промышленным комитетам постепенно наращивать антиправительственную пропаганду, которая велась как в тылу, так и на фронте. Представители этих структур тесно общались и с верхушкой армии.

Говорить о подготовленном против царя заговоре в начале 1917 года несерьёзно. Но это не означает, что в решающий момент различные силы не могли бы выступить заодно. И почвой для подобного совместного действия стал тот самый псевдопатриотизм. Действия Думы провоцировали уличную активность. Когда она началась, никто из оппозиционных парламентариев не смог бы от неё откреститься. Восставший петроградский гарнизон именно в Думе видел оплот революции. Конечно, волнения могли произойти и без этого, однако они не имели бы шансов на окончательный успех. В глазах генералитета события в Петрограде контролировались Временным комитетом Государственной думы. По этой причине его члены так и не были арестованы Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов. С советскими лидерами генералы договариваться не стали бы. Временный комитет выступил необходимой для успеха всего предприятия прокладкой. Сами генералы обеспечили необходимое царское отречение. Официальный мотив был именно патриотический. В тексте отречения говорилось:

“Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, всё будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. <…> В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и в согласии с Государственной Думою признали мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с себя Верховную власть”.

Остальные события происходили уже в Петрограде — и здесь мнение генералов уже не спрашивали.

Революция была возглавлена государственным учреждением — Думой, существовавшими на государственные деньги общественными организациями и была доведена до конца благодаря армейской верхушке. Либералы пришли к власти, используя собственную патриотическую репутацию. И лишь потом в революции стали брать верх совсем иные настроения. Через полтора месяца герой революции, подавший ей “штурмовой сигнал” и возглавивший МИД, Милюков-“Дарданелльский” вынужден был подать в отставку. Его внешнеполитическая программа (верность союзническим обязательствам и соглашениям) не устраивала ни солдат петроградского гарнизона, ни большинство его соратников по Временному правительству или кадетской партии. После ухода Милюкова кабинет официально провозгласил курс на “демократический мир”, отказываясь по результатам войны от любых претензий на аннексии и контрибуции. Союзники от своих претензий не отказывались, но против отказа России, разумеется, не возражали. А вскоре страна уже совершенно перестала понимать, ради чего, собственно, она воюет. Стоило ли бороться против какого-то германских агрессоров, если можно было просто начать делить помещичью землю?

Источник: Fitzroy

Tags: Российская Империя, Россия, ненаши, революции, чужой среди своих
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments