charodeyy (charodeyy) wrote,
charodeyy
charodeyy

Categories:

Диалоги



"Я подумал о той смертельной братской ненависти, которая и разделяет и связывает эти две подсекты социализма — большевиков и меньшевиков. Ненависть эта тянется уже полвека, и говорить о ней — не стоило.
— Ответить, конечно, можно было бы, но это не моя тема. Я, видите ли, никогда в своей жизни ни на секунду не был социалистом.
Чекалии уставился на меня в недоумении и замешательстве. Вся его филиппика пролетела впустую — как заряд картечи сквозь привидение.
— Ах... так... Тогда — извините... Не знал... А кем же вы были?..
— Говоря ориентировочно — монархистом... О чем ваше уважаемое заведение имеет исчерпывающие данные... Так что — и скромничать не стоит...
Видно было: Чекалин чувствовал, что со всем своим негодованием против социалистов он попал в какое-то глупое и потому беспомощное положение. Он воззрился на меня с каким-то недоумением.
— Послушайте... Документы я ваши видел... в вашем личном деле. Ведь вы же из крестьян. Или — документы липовые?
— Документы настоящие... Предупреждаю вас по-хорошему: насчет классового анализа здесь ничего не выйдет... Маркса я знаю не хуже, чем Бухарин... А если и выйдет — так совсем не по Марксу... Насчет классового анализа — и не пробуйте...
Чекалин пожал плечами...
— Ну, в этом разрезе монархия для меня — четвертое измерение... Я понимаю представителей дворянского землевладения... Там были прямые классовые интересы... Что вам от монархии?
— Много. В частности, то, что монархия была единственным стержнем государственной жизни... Правда, не густым — но все же единственным.
Чекалин несколько оправился от своего смущения и смотрел на меня с явным любопытством — так, как некий ученый смотрел бы на некое очень любопытное ископаемое.
— Так... Вы говорите — единственным стержнем... А теперь, дескать, с этого стержня сорвались и летим, значит, к чертовой матери.
— Давайте уговоримся — не митинговать. Масс тут никаких нет, Мировая революция лопнула явственно. Куда же мы летим?
— К строительству социализма в одной стране, — сказал Чекалин, и в голосе его особенной убедительности не было.
— Так... А вы не находите, что все это гораздо ближе стоит к какой-нибудь весьма свирепой азиатской деспотии, чем к самому завалящему социализму... И сколько народу придется еще истребить, чтобы построить этот социализм так, как он строится теперь, — то есть пулеметами... И не останется ли в конце концов на всей пустой Русской земле два настоящих социалиста — безо всяких уклонов — Сталин и Каганович...
— Это, извините, жульническая постановка вопроса. Конечно, без жертв не обойтись. Вы говорите — пулеметами? Что ж, картофель тоже штыками выколачивали... Не нужно слишком уж высоко ценить человеческую жизнь... Когда правительство строит железную дорогу — оно тоже приносит человеческие жертвы. Статистика, кажется, даже подсчитала, что на столько-то километров пути приходится столько-то человеческих жертв в год. Так что ж, по-вашему, и железных дорог не строить? Тут ничего не поделаешь, математика... Так и с нашими эшелонами... Конечно, тяжело... Вот вы несколько снизили процент этих несчастных случаев, но в общем — все это пустяки... Командир, который в бою будет заботиться не о победе, а о том, как бы избежать потерь, — такой командир ни черта не стоит... Такого — выкрасить и выбросить... Вы говорите — зверства революции... Пустое слово. Зверства тогда остаются зверствами, когда их недостаточно. Когда они достигают цели — они становятся святой жертвой. Армия, которая пошла в бой, потеряла десять процентов своего состава и не достигла цели — она эти десять процентов потеряла зря. Если она потеряла девяносто процентов и выиграла бой, — ее потери исторически оправданы. То же и с нами. Мы думаем не о потерях, а о победе. Нам — отступать нельзя... Ни перед какими потерями... Если мы только на вершок не дотянем до социализма, тогда все это будет зверством и только. Тогда идея социализма будет дискредитирована навсегда. Нам остановки — не дано... Еще десять миллионов. Еще двадцать миллионов. Все равно... Назад дороги нет. Нужно идти дальше... Ну что ж, — добавил он, заглянув в свою плошку, — давайте, что ли, действовать дальше...
Я кивнул головой. Чекалин налил наши сосуды. Мы молча чокнулись...
— Да, — сказал я, — вы наполовину правы: назад действительно дороги нет. Но согласитесь сами, что и впереди ничего не видать. Господь Бог вовсе не устроил человека социалистом. Может быть, это и не очень удобно, но это факт. Человек живет теми же инстинктами, какими он жил и во времена Римской империи... Римское право исходило из того предположения, что человек действует прежде всего как добрый отец семейства — cum bonus pater familias, то есть он прежде всего, напряженнее всего действует в интересах себя и своей семьи.
— Философия мещанского эгоизма...
— Во-первых, вовсе не философия, а биология... Так устроен человек. У него крыльев нет. Это очень жалко. Но если вы перебьете ему ноги, то он летать все-таки не будет... Вот вы попробуйте вдуматься в эти годы, годы революции: там, где коммунизм, — там голод Стопроцентный коммунизм — стопроцентный голод. Жизнь начинает расти только там, где коммунизм отступает: нэп, приусадебные участки, сдельщина. На территориях чистого коммунизма и трава не растет... Мне кажется, что это принадлежит к числу немногих совсем очевидных вещей...
— Да, остатки капиталистического сознания в массах оказались более глубокими, чем мы предполагали... Переделка человека идет очень медленно.
— И вы его переделаете?
— Да, мы создадим новый тип социалистического человека, —сказал Чекалин каким-то партийным тоном — твердо, но без особого внутреннего убеждения.
Я обозлился.
— Переделаете? Или, как в таких случаях говорит Церковь, совлечете с него ветхого Адама? Господи, какая чушь!.. За переделку человека брались организации намного покрупнее и поглубже, чем коммунистическая.
— Кто же это брался?
— Хотя бы религия. А она пред вами имеет совершенно неизмеримые преимущества. — Религия — перед коммунизмом?
— Ну конечно... Религия имеет перед вами то преимущество, что ее обещания реализуются на том свете. Пойдите проверьте... А ваши уже много раз проверены. Тем более что вы с ними очень торопитесь... Социалистический рай у вас уже должен был наступить раз пять: после свержения буржуазного правительства, после захвата фабрик и прочего, после разгрома Белой армии, после пятилетки...
Теперь — после второй пятилетки...
— Все это верно, история — тугая баба. Но мы обещаем не миф, а реальность.
— Скажите, пожалуйста, разве для средневекового человека рай и ад были мифом, а не реальностью? И рай-то этот был не какой-то куцый, социалистический, на одну человеческую жизнь и на пять фунтов хлеба вместо одного. Это был рай всамделишный — бесконечное блаженство на бесконечный период времени... Или — соответствующий ад. Так вот, и это не помогло... Никого не переделали... Любой христианин двадцатого века живет и действует по точно таким же стимулам, как действовал римлянин две тысячи лет тому назад, — как добрый отец семейства.
— И от нас ничего не останется?
— И от вас ничего не останется. Разве только что-нибудь побочное и решительно ничем не предусмотренное... Чекалин усмехнулся — устало и насмешливо.
— Ну что ж, выпьем, что ли, хоть за непредусмотренное... Не останется, вы говорите... Может быть, и не останется... Но если что-нибудь в истории человечества и останется — так от нас, а не от вас. «А вы на земле проживете, как черви слепые живут, ни сказок про вас не расскажут, ни песен про вас не споют...»
— Ежели говорить откровенно, так насчет песен — мне в высокой степени плевать. Будут обо мне петь песни или не будут, будут строить мне монументы или не будут — мне решительно все равно. Но я знаю, что монумент — это людей соблазняет... Каким-то таинственным образом, но соблазняет... И всякий норовит взгромоздить на свою шею какой-нибудь монумент. Конечно, жить под ним не очень удобно — зато монумент... Но строить его на своей шее и своей кровью?.. Чтобы потом какая-нибудь скучающая и уж совсем безмозглая американка щелкала своим кодаком сталинские пирамиды, построенные на моих костях, — это извините. В эту игру я, по мере моей возможности, играть не буду...
— Не вы будете играть — так вами будут играть...
— В этом вы правы. Тут крыть нечем. Действительно, играют... И не только мною... Вот поэтому-то милостивые государи, населяющие культурный и христианский мир в двадцатом веке после Рождества Христова, и сели в лужу мировой войны, кризиса, коммунизма и прочего.
— Вот поэтому-то мы и строим коммунизм. — Так сказать, клин клином.
— Да, клин клином...
— Не очень удачно... Когда один клин вышибают другим, то только для того, чтобы в конечном счете вышибить их оба...
— Вот мы вышибем всякую государственность... И построим свободное человеческое общество.
Я вздохнул. Разговор начинал приобретать скучный характер... Свободное человеческое общество...
— Я знаю, вы в это не верите...
— А вы верите?
Чекалин как-то неопределенно пожал плечами.
— Вы, конечно, церковной литературы не читали? — спросил я.
— Откуда?
— Напрасно. Там есть очень глубокие вещи. Вот, например, это относится и к вам: «Верю, Господи, помоги неверию моему»...
— Как, как вы сказали?
Я повторил. Чекалин посмотрел на меня не без любопытства...
— Сказано крепко. Не знал, что попы такие вещи говорить умеют...
— Вы принадлежите к числу людей, которые не то что верят, а скорее цепляются за веру... которая когда-то, вероятно, была... И вас все меньше и меньше. На смену вам идут якименки, которые ни в какой рай не верят, которым на все, кроме своей карьеры, наплевать и для которых вы, Чекалин, — как бельмо на глазу... Будущего не знаем — ни вы, ни я. Но пока что процесс революции развивается в пользу Якименки, а не в вашу пользу... Люди с убеждениями, какими бы то ни было убеждениями — сейчас не ко двору. На всякие там ваши революции, заслуги, стаж и прочее Сталину в высокой степени наплевать. Ему нужно одно — беспрекословные исполнители...
— Я вовсе и не скрываю, что я, конечно, одна из жертв на пути к социализму.
— Это ваше субъективное ощущение. А объективно вы пропадете потому, что станете на пути Якименки, на пути аппарата, на путях сталинского абсолютизма.
— Позвольте, ведь вы сами говорили, что вы монархист — следовательно, вы за абсолютизм.
— Самодержавие не было абсолютизмом. И кроме того, монархия не непременно самодержавие... русский же царь, коронуясь, выходил к народу и троекратно кланялся ему в землю. Это, конечно, символ, но это кое-что значит, А вы попробуйте заставить вашего Сталина поклониться народу — в каком угодно смысле... Куда там к черту... Ведь это вождь... Гений... Полубог. Вы подумайте только, какой жуткий подхалимаж он около себя развел. Ведь вчуже противно...
— Да... Но Сталин — это наш стержень. Выдернули царя — и весь старый строй пошел к черту. Выдерните теперь Сталина — и вся партия придет к черту. У нас тоже свои корейские есть... Друг другу в глотку вцепятся.
— Позвольте, а как же тогда с массами... Которые, как это — беззаветно преданные...
— Послушайте, Солоневич, бросьте вы демагогию разводить. При чем здесь массы? Кто и когда с массами считался? Если массы зашебаршат — мы им такие салазки загнем! Дело не в массах, дело в руководстве. Вам с Николаем Последним не повезло — это уж действительно не повезло. И нам со Сталиным не везет. Дубина, что и говорить... Прет в тупик полным ходом...
— Ага, — сказал я, — признаете...
— Да, что уж тут... Германскую революцию проворонили, китайскую революцию проворонили. Мужика ограбили, рабочего оттолкнули, партийный костяк — разгромлен... А теперь — не дай Бог — война... Конечно, от нас ни пуха ни пера не останется... Но немного останется и от России вообще. Вот вы о третьей революции говорили. А знаете ли вы, что конкретно означает третья революция?
— Приблизительно знаю...
— Ой ли? Пойдет мужик колхозы делить — делить их будет, конечно, с оглоблями... Восстанут всякие петлюры и махно. Разведутся всякие кисло-капустянские республики... Подумать страшно... А вы говорите — третья революция... Эх, взялись за гуж — нужно тянуть, ничего не поделаешь... Конечно, вытянем ли — очень еще неизвестно... Может быть, гуж окажется и действительно не под силу...
Чекалин заглянул в свою плошку, потом в бутылку и, ничего там не обнаружив, молча опять полез под кровать, в чемодан.
— Не хватит ли? — сказал я с сомнением.
— Плюньте, — ответил Чекалин тоном, не допускающим возражений.
Я и не стал допускать возражений. Чекалин пошарил по столу.
— Где это мой спутник коммуниста?
Я передал ему штопор. Чекалин откупорил бутылку, налил стакан и плошку, мы хлебнули по глотку и закурили. Так мы сидели и молчали... По одну сторону стола с бутылками (общероссийская надпартийная платформа) — каторжник и контрреволюционер, по другую — чекист и коммунист. За окном выла вьюга. Мне лезли в голову мысли о великом тупике: то слова Маяковского о том, что «для веселия планета наша плохо оборудована», то фраза Ахматовой — «любит, любит кровушку русская земля». Чекалину, видимо, тоже что-то лезло в голову. Он допил свою плошку, встал, поднялся, стал у окна и уставился в черную вьюжную ночь, как бы пытаясь увидеть там какой-то выход, какой-то просвет...
Потом он молча подошел к столу, снова налил наши сосуды, медленно вытянул пол-плошки, поставил на стол и спросил:
— Скажите, вот насчет того, что царь кланялся народу, это в самом деле или только выдумано?
— В самом деле. Древний обряд...
— Интересно. Пожалуй, наше, как вы это говорите, «уважаемое заведение» не очень правильно оценивает настоящую опасность... Может быть, опасность — вовсе не со стороны эсэров и меньшевиков... Помню — это было, кажется, в прошлом году, — я работал в Сиблаге, около Омска. Прошел по деревням слух, что какая-то великая княжна где-то в батрачках работает... — Чекалин снова передернул плечами. — Так все колхозы опустели, мужик попер на великую княжну смотреть... Да. А кто попрет на социалиста? Чепуха социалисты, только под ногами путались и у нас, и у вас... Да... Но напутали много. Теперь — черт его знает? В общем, что и говорить, очень паршиво все это... Но вы делаете одну капитальную ошибку. Вы думаете, что когда нам свернут шею, станет лучше? Да, хлеба будет больше. Эшелонов — не знаю... Ведь, во всяком случае, миллионов пять будут драться за Сталина. Значит, разница будет только в том, что вот сейчас я вас угощаю коньяком, а тогда, может быть, вы меня будете угощать, в каком-нибудь белогвардейском концлагере... Так что особенно весело оно тоже не будет. Но только вместе с нами пойдут ко всем чертям и все мечты о лучшем будущем человечества. Вылезет какой-нибудь Гитлер — не этот, этот ерунда, этот глубокий провинциал. А настоящий, мировой... Какая-нибудь окончательная свинья сядет на трон этой мечты и поворотит человечество назад, к средним векам, к папству, к инквизиции. Да, конечно, и мы, мы ходим по пуп в крови. И думаем, что есть какое-то небо. А может, и неба никакого нету... Только земля — и кровь до пупа. Но если человечество увидит, что неба нет и не было... Что эти миллионы погибли совсем зазря...
Чекалин, не переставая говорить, протянул мне свою плошку, чокнулся, опрокинул в себя полный стакан и продолжал взволнованно и сбивчиво:
— Да, конечно, крови оказалось слишком много... И удастся ли переступить через нее — не знаю. Может быть, и не удастся. Нас — мало. Вас — много. А под ногами — всякие стародубцевы... Конечно, насчет мировой революции — это уже пишите письма: проворонили. Теперь бы хоть Россию вытянуть. Чтоб хоть штаб мировой революции остался.
— А для вас Россия — только штаб мировой революции и ничего больше?
— А если она не штаб мировой революции, так кому она нужна?
— Многим, в частности и мне.
— Вам?
— Вы за границей не живали? Попробуйте. И если вы в этот самый штаб верите, так только потому, что он — русский штаб. Будь он немецкий или китайский, так вы за него гроша ломаного не дали бы, не то что своей жизни...
Чекалин несколько запнулся.
— Да, тут, конечно, может быть, вы и правы. Но что же дать, только у нас, в нашей партии сохранилась идейность, сохранилась общечеловеческая идея. Западный пролетариат оказался сквалыгой. Наши братские компартии просто набивают себе карманы. Мы протянули им товарищескую руку, и они протянули нам товарищескую руку. Только мы им протянули с помощью, а они: нельзя ли трешку?
— Давайте поставим вопрос иначе. Никакой пролетариат вам руки не протягивал. Протягивало всякое жулье, так его и в русской компартии хоть отбавляй. А насчет нынешней идейности вашей партии позвольте уж мне вам не поверить. Сейчас в ней идет голая резня за власть и больше ничего. Что, у вашего Якименки есть хоть на грош идеи? Хоть самой грошовой? Сталин нацеливается на мировую диктатуру, только не на партийную — партийную он в России слопал, а на свою собственную. Ведь не будете же вы отрицать, что сейчас на партийные верхи подбирается, в общем, просто сволочь и ничего больше. Где Раковский, Троцкий, Рыков, Томский? Впрочем, с моей точки зрения, они не многим лучше — но все-таки это, если хотите, фанатики, но идея у них была. А у Сулиманова, Акулова, Литвинова? А о тех уж, кто пониже, не стоит и говорить..."

Tags: СССР, большевики, история
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments