charodeyy (charodeyy) wrote,
charodeyy
charodeyy

Categories:

27 мая: в Чернигове родился один из основателей евразийства

В этот день в 1895 году появился на свет Петр Савицкий, которому было суждено стать одним из отцов евразийства - культурно-исторического учения и философско-политического явления современной русской истории, канувшего было в лету в тридцатые годы прошлого века, и рванувшего в новый рост после 1991 года. Петр Николаевич родился в семье малороссийского помещика Николая Савицкого, который и сам оставил какой-никакой след в истории — побывал и уездным предводителем дворянства, и председателем Черниговской губернской земской управы, и членом Госсовета империи, и мэром Архангельска после Февральской революции, и Черниговским губернским старостой при немцах и гетмане Скоропадском. Из всех политических партий России старший Савицкий предпочитал «Союз 17 октября», был видным октябристом регионального масштаба.



Оказавшись в 1919 году в Крыму, ушел через год с бароном в изгнание, где входил в Русский совет — было такое подобие правительства у Врангеля в Югославии в 1921 году. Как и сын он выбрал себе для жизни Прагу, в которой и скончался в 1941 году. Савицкий младший, кончив курс в столичном университете, становится в короткие сроки видным русским экономистом, внесшим свою лепту в изучение экономической географии России. Во время Первой мировой Петр Савицкий, скорее всего не без протекции отца, имевшего огромные связи в министерских кругах и при дворе, отправился работать в имперское посольство в Норвегии, где всего за два года в совершенстве выучил норвежский язык. Кстати, кроме него он также свободно владел французским, немецким, английским и чешским языками. В отличие от отца тяготел наш экономист-дипломат-географ к кадетам. Близки ему были и взгляды бывшего марксиста Петра Струве.

Февральский и Октябрьский перевороты, и последовавший за ними в вихре русской революции град переворотов поменьше, не только изуродовал до неузнаваемости лицо страны, но и каждому человеку сломал хребет прежней его жизни, а часто и взглядов на нее, принципов и идеологем. Малороссийское прошлое, фамильная история Савицких, происходивших от зажиточной казацкой старшины, естественным образом уживались в головах Петра Савицкого и его отца. Былое взыграло в душе примерно в тоже степени, что и у другого малоросса — генерала Павла Скоропадского, ставшего гетманом Всея Украины под немецким протекторатом. Многим бывшим патриотам Империи южнорусского происхождения на некоторое время почудилось, что они не только в состоянии построить некую украинскую процветающую державу, но и обязаны сделать это. А тут еще большевики с их радикальными лозунгами и планами на мировую революцию. Впрочем, многие бывшие офицеры просто воспринимали гетманскую Украину как уцелевший осколок старого режима, где можно было организоваться для борьбы за единую и неделимую Россию.

В общем, Петр Савицкий отправился служить в гетманскую армию. К счастью, он избежал печальной судьбы многих русских офицеров, оказавшихся в рядах спешно создаваемой гетманской армии в последние месяцы правления Скоропадского и погибших при взятии Киева петлюровцами. Уцелев в этой мясорубке Савицкий писал в письме из занятой французами и белыми Одессы своему учителю Струве в марте 1919 г. о том, как провел две первых зимы гражданской войны: сперва «помещиком и солдатом собственного войска, собственного хуторского гарнизона», а затем «гетманским солдатом Особого корпуса». Как и многие бывшие русские офицеры-гетманцы Савицкий оказался в рядах ВСЮР генерала Деникина. Правда особенно много воевать не пришлось — позвали на административную работу. После краха Деникина, с остатками белой армии он ушел в Крым и там до самого падения режима Врангеля был товарищем министра. А министр-то был не кто иной как бывший марксист Петр Струве. Эта работа сблизила их, прежде всего, идейно. Правда, опять-таки — ненадолго.



Когда говорят, что учение евразийцев родилось из славянофильства или панславянизма, то это верно лишь отчасти. Из этих идей в позапрошлом столетии в России выросли споры о выборе пути развития государства и нации. Они шли в стороне от социальных маргиналий империи, но поглядывали на них с симпатией. Хотя бы потому что вечная русская тяга к всеобщей справедливости неутолима. Но на заре века двадцатого в России появился целый ряд мыслителей, ученых, публицистов, которые свои мысли по этому поводу стали отделять, как от идей Достоевского, так и от европейских воззрений на современное состояние и будущее человечества, входивших в моду на Западе. Первая мировая и Гражданская войны помешали оформлению поисков русского пути, но не погребли их под лавиной социальных изменений и преобразований.

В итоге «искатели» пути пришли к тому, что огромность России, которой, по словам Екатерины Великой боятся, а потому и ненавидят, не случайна, как неслучайно неудержимое на протяжении XV-XVIII столетий «ползучее» распространение и Московского царства, и Российской империи на восток прежде всего, а затем на юг. Какое уж там славянство, если оно представлено одним русским народом (состоящим из великороссов, малороссов, белорусов)?

Сам Савицкий выразил сущность новой теории в своей программной работе «Евразийство» так: «Творческое выявление культурного лица болгар и сербо-хорвато-словенцев принадлежит будущему. Поляки и чехи, в культурном смысле, относятся к западному "европейскому" миру, составляя одну из культурных областей последнего. Историческое своеобразие России явно не может определяться ни исключительно, ни даже преимущественно ее принадлежностью к "славянскому" миру. Чувствуя это, славянофилы мысленно обращались к Византии. Но, подчеркивая значение связей России с Византией, славянофильство не давало и не могло дать формулы, которая сколько-либо полно и соразмерно выразила бы характер русской культурно-исторической традиции и запечатлела бы "одноприродность" последней с культурным преемством византийским. "Евразийство" же, в определенной степени, то и другое выражает. Формула "евразийства" учитывает невозможность объяснить и определить прошлое, настоящее и будущее культурное своеобразие России преимущественным обращением к понятию "славянства"; она указывает как на источник такого своеобразия на сочетание в русской культуре "европейских" и "азиатско-азийских" элементов».

Но для того, чтобы заявить о себе евразийцам, то есть людям, которым близки такие идеи, надо было организоваться.

Для этого Савицкому необходимо было выйти из тени Струве, который сначала в Софии, а после в Праге, продолжил выпуск своего журнала «Русская мысль», и естественным образом пристроил туда своего недавнего заместителя по врангелевскому министерству. И тут нашелся «совратитель», извлекший Савицкого из лагеря консервативного либерализма. Князь Николай Трубецкой ещё до войны снискал себе славу одного из наиболее проникновенных русских историков и религиозных философов. Его занятия привели его к мысли, что Европа в русском обществе переоценена именно в духовно-практическом смысле, тогда как Азия имеет непосредственное влияние на формирование русского менталитета. В эмиграции он издал в 1921 году книгу «Европа и человечество», в котором близко подошёл к выработке евразийской идеологии. Прочитавший эту работу Пётр Савицкий понял, что это именно те мысли, которых не хватало для логического завершения его собственной историко-культурологической доктрины. Написав разбор сочинения Трубецкого, он немедленно поссорился со Струве, которые позже припомнил ему эту измену.

В Софии, где русские любители учености собрались до того, как первый чехословацкий президент Массарик пригласил их на житье-бытье в Прагу, произошло рождение евразийства. К Трубецкому и Савицкому примкнули писатель Петр Сувчинский, и религиозный философ Георгий Флоровский. Вместе они провели первый евразийский семинар, в ходе которого и была окончательно рождена евразийская идеология, которая призвала к пересмотру целого корпуса русских исторических взглядов на монгольский период Руси, призвала к пониманию благотворности влияния востока (даже в деспотических формах) на русского государство и формирование нации. Тут же, в Софиии евразийцы выпустили программный сборник «Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев».

Скажем сразу, у нового учения не очень много поклонников и сегодня, даже после влияния на процесс его возрождения книг Льва Гумилева и его теории пассионарности. В те же годы понять и тем более принять его, не смогли не белые эмигранты, которые не собирались рушить консервативные взгляды и привычки, так и красные хозяева России, которые не могли понять, как примирить восхищение Великой степью и марксизм-ленинизм. И уж тем более, для обеих сторон чистым бредом виделось коренная в евразийстве мысль Савицкого о благотворности и неизбежности взаимодействия русского этноса с монгольским, от которого русские, по мнению Савицкого, унаследовали «чувство континента».

В Европе эмигрантские круги немедленно прицепили к евразийцам, признававшим большевизм наиболее сильным из русских явлений той эпохи, ярлык «белого двойника коммунизма». Резкая критика «чингиз-ханчиков» объединила не упустившего своего шанса поквитаться с бывшим товарищем Петра Струве и таких далеких друг от друга людей как Павел Милюков, Иван Ильин, Георгий Адамович, Дмитрий Мережковский и Иван Бунин. ГПУ из Москвы в свою очередь сделала все, чтобы, внедрившись в круг евразийцев, расколоть белую эмиграцию изнутри. Был пущен слух, который немедленно распространился по всем городам, где осели русские изгнанники, что евразийцы работают на большевиков. Очень сильно позиции евразийцев подорвало дело «Треста» — операция, которую Лубянка провела, чтобы посеять раскол в эмиграции.

Более других подставился, конечно, Савицкий. Поверив в существование в СССР законспирированного антибольшевистского подполья с евразийским отделение в нём, он по линии «Треста» в 1927 году тайно посещал СССР, не сумев распознать под личиной «советских евразийцев» работников ОГПУ. Будучи в СССР, встречался с местоблюстителем Патриаршего престола митрополитом Петром (будущим священномучеником), который благословил в его лице Савицкого православных евразийцев на борьбу за воссоздание национальной России. Последовавшее вскоре после этого разоблачение «Треста» нанесло непоправимый удар по евразийству, которое с этого времени как политическое движение пошло на спад.

Тем более, что и между собой они не шибко ладили.

Сначала ушел из общего дела Сувчинский, а потом с гневными филиппиками на своих недавних единомышленников обрушился Георгий Флоренский. А в 1932 году отошёл от активной евразийской деятельности и Трубецкой, бывший признанным идеологом евразийства все трудные для них двадцатые годы. Деятельность евразийцев пошла на спад к середине тридцатых, и Вторую Мировой Савицкий встретил уже почти в одиночестве. Пережил в Праге, а в 1945 году, как и многие деятель эмигрантских кругов, был арестован и отправлен в лагерь. На свободу вышел только в 1958 году. Ему предлагали остаться в Москве, но он вернулся в Прагу. Умер в 1968 году, как раз в канун ввода в Чехословакию войск Варшавского договора.

В Россию Евразийство пришло кружным и непростым путем. В середине 50-х Петр Николаевич переписывался с таким же бывшим «сидельцем», как он сам, историком Львом Гумилевым (сын поэтов Николая Гумилева и Анны Ахматовой), который разделял многие из его взглядов. Едва ли Савицкому удалось ознакомиться в полной мере с теорией пассионарности Гумилева (просто не успел), которая тихой сапой проникала в общественного сознание с середины 70-х через отдельные работы Гумилева. Ну, а когда в начале 90-х Лев Николаевич и его труды стали популярны, началось возвращение на родину и трудов евразийцев. В России вовсю печатались работы не только Савицкого и Трубецкого, но и Карсавина, Сувчинского, Флоренского, Вернадского-младшего — всех, кто хоть как-то приложил руку к этой непривычной в то время доктрине.

Сегодня, как нам кажется, страсти поутихли, и евразийские взгляды стали чаще использоваться политологами и политиками, а также рядом экономистов, но в сугубо практических целях. Евразийцы за короткий срок своей деятельности в 20-30-х годах наговорили и написали много, но школой не обзавелись. Поэтому сегодня евразийство чаще всего понимается как межконтинентальный противовес Западу, и Китаю. И имя ему — Россия. В общем и целом, идет профанация и упрощение и уплощение огромного объема идей, заявленных евразийцами как фундамент понимания русского космоса на сквозном пространстве Истории.

"Без “татарщины” не было бы России. Нет ничего более шаблонного и в то же время неправильного, чем превозношение культурного развития дотатарской Киевской Руси, якобы уничтоженного и оборванного татарским нашествием. Мы отнюдь не хотим отрицать определенных – и больших – культурных достижений Древней Руси XI и XII вв.; но историческая оценка этих достижений есть оценка превратная, поскольку не отмечен процесс политического и культурного измельчания, совершенно явственно происходивший в дотатарской Руси от первой половины XI к первой половине XIII в. Это измельчание выразилось в смене хотя бы относительного политического единства первой половины XI в. удельным хаосом последующих годов; оно сказалось в упадке материальных возможностей, например в сфере художественной. Странное обратное развитие художественно-материальных возможностей: наикрупнейшее достижение – в начале; “сморщивание”, сужение масштабов в ходе дальнейшей эволюции – поразительный контраст происходившему в тот же период развитию романской и готической архитектуры Запада!

Ту беспомощность, с которой Русь предалась татарам, было бы нелогично рассматривать как “роковую случайность”; в бытии дотатарской Руси был элемент неустойчивости, склонность к деградации, которая ни к чему иному, как к чужеземному игу, привести не могла. Это черта, общая целому ряду народов; средневековая и новейшая история отдельных славянских племен построена, как по одному шаблону: некоторый начальный’ расцвет, а затем, вместо укрепления расцвета, разложение, упадок, попадание под чужеземное иго. Такова история болгар, сербов, поляков, чехов, хорватов. Такова же судьба дотатарской Руси. Велико счастье Руси, что в момент, когда в силу внутреннего разложения она должна была пасть, она досталась татарам, и никому другому. Татары – “нейтральная” культурная среда, принимавшая “всяческих богов” и терпевшая “любые культуры”, пала на Русь как наказание Божие, но не замутила чистоты национального творчества. Если бы Русь досталась туркам, заразившимся исламским фанатизмом и экзальтацией, ее испытание было бы многажды труднее и доля – горше. Если бы ее взял Запад, он вынул бы из нее душу… Татары не изменили духовного существа России, но в отличительном для них в эту эпоху качестве создателей государств, милитарно организующейся силы, они, несомненно, повлияли на Русь.

Действием ли примера, привитием ли крови правящим, они дали России свойство организовываться военно, создавать государственно-принудительный центр, достигать устойчивости; они дали ей качество – становиться могущественной “ордой”.

Быть может, не только это, не одну жестокость и жадность, нужно было иметь, чтобы из Внешней Монголии пройти до Киева, Офена, Ангоры и Анкгора. Для того, чтобы это сделать, нужно было ощущать по-особому степи, горы, оазисы и леса, чуять дерзанье безмерное. Скажем прямо: на пространстве всемирной истории западноевропейскому ощущению моря как равноправное, хотя и полярное, противостоит единственно монгольское ощущение континента; между тем в русских землепроходцах, в размахе русских завоеваний и освоений – тот же дух, то же ощущение континента. Но монголы, в собственном смысле, не были колонизаторами, а русские являются ими: доказательство, в ряду многих, что всецело к “монгольству” никак не свести Россию. Да и само татарское иго, способствовавшее государственной организации России, прививавшее или раскрывавшее дремавшие до толе навыки, было в то же время горнилом, в котором ковалось русское духовное своеобразие. Стержень последнего – русское благочестие. И вот благочестие это – такое, как оно есть, и такое, каким оно питало русскую духовную жизнь, – создалось именно во времена татарщины. В дотатарской Руси – отдельные черты, намеки; в Руси татарской – полнота мистического углубления и постигновения и ее лучшее создание, русская религиозная живопись; весь расцвет последней целиком умещается в рамки татарского ига!.. В этом разительном противоположении – своею ролью наказания Божия татары очистили и освятили Русь, своим примером привили ей навык могущества, – в этом противоположении явлен двойственный лик России. Россия – наследница Великих Ханов, продолжательница дела Чингиса и Тимура, объединительница Азии; Россия – часть особого “окраинно-приморского” мира, носительница углубленной культурной традиции. В ней сочетаются одновременно историческая “оседлая” и “степная” стихия.

В эпоху дотатарскую русское население, по-видимому, не уходило глубоко в степь, но занимало значительную часть “лесостепи” – приднепровской, придеснянской и пр. При татарском владычестве русская народность отсиживалась в лесах. Важнейшим историческим фактом послетатарской эпохи стало распространение русской народности на степь, политическое и этнографическое освоение степи. К началу XX в. процесс этот завершился заселением черноморских и азовских, а также части каспийских и среднеазиатских степных пространств. Сочетая в своем бытии несомненные черты “степного” уклада со столь же определенным приближением к характеру культур западного “окраинно-приморского” мира, Россия такою, как она есть сейчас, является, в смысле территориальном, комбинацией областей, воспроизводящих географическую природу некоторых западноевропейских районов с простором стран, по характеру существенно “внеевропейских”.

Степь и оседлость. 1922.

***

Положительные задачи русского духовного делания вырисовываются как задачи воплощения и рощения русского национализма. Имеют высокую настоятельность прикладнические задания реалистической и упорной, сознательно-собранной и целесообразно-рассчитанной русской национальной работы. В ней не нужно бояться упреков в национальной узости и эгоизме. Без того, что называют эгоизмом и узостью, не прийти к возможностям широты и жертвы. Но в отличие от многих других национализмов, имеющих только один слой — прикладничества и узкого себялюбия, национализм русский — можно положительно утверждать — имеет два основных «слоя», друг другу соподчиненных, но существенных, каждый в себе: слой прикладнический и слой вселенский. Следует придавать обоим одинаковое значение: без прикладничества, иной раз расчетливого и цепкого, в этом мире, увы, неосуществимо вселенское служение: чтобы дать, нужно собрать; без вселенскости прикладничество ведет к оскудению, потемнению, духовной смерти. Будем строить град земной, ибо Бог даровал нам просторы и материалы, и мы должны его строить, но в душе своей будем носить Град Небесный. Обычное в каждом повышенном национализме и уже несколько веков присутствующее в русском сознании ощущение, что народ наш есть народ особый и исключительный, в отношении к народу русскому на основании пережитого и в происходящем почувствуем, как истину новую и сияющую. И не будем бояться и самих несчастий наших: быть может, и рассеяны мы, в горести и бедах, по всему лицу земному потому, что есть у России, помимо прикладнически-национального, также национально-мировое призвание; и что делать ей предстоит не только в ее собственных немалых просторах, но и в просторах больших, всей земной оболочки…

Будем страстно любить данную Богом земную плоть нашей страны; но будем знать, что, и оторвавшись от этой плоти, став «бесплотными» и летучими, мы все же призваны сохраняться, жить и творить. Россия почвенная и Россия взмётная имеют в наши года каждая свое призвание. И если бы мы умерли на чужбине и если бы умерли в ней и дети, и внуки наши, это не значило бы, что мы, и дети, и внуки наши, прожили, живут, проживут жизнь напрасно. Явственнее, чем другие народы, русские имеют одновременно две родины: Россию и мир; повторяем: наряду с делом национально-прикладническим, делом внутреннего сплочения и оздоровления, делом внешнего мироустроительства, Россия предопределена к действию вселенскому, призвана поднять и понести уроненную западным человечеством вить веры — нить, без которой человечество непременно и скоро заблудится и сгинет в темном лабиринте. Порой думается, что в настоящий момент только в России возможны чудеса — не только в виде благодатного ответа на личную молитву, что составляет тайну общения человека с Богом и везде и всегда существует, но также в виде явленных в народе знамений славы Божьей (церковные золочения и обновления).

Подданство идеи. 1923.



Tags: Россия, белая эмиграция, евразийство, история, философия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments